Ричард Бах

 

Дар тому, кто рожден летать

 

 

 

 

 

                                Небо везде

   Имелось в виду, что я должен написать об этом человеке статью, а  вовсе

не  прикончить его, превратив в холодный труп. Но мне почему-то  никак  не

удавалось  заставить  его  в  это поверить - редчайший  случай  встречи  с

испуганным  до патологического состояния существом. Я стоял  перед  ним  в

полной  беспомощности, и все мои попытки что-либо ему втолковать выглядели

так,  словно  я  говорил  на древнем языке урду. Я  был  обескуражен  тем,

насколько,  оказывается, слова могут в отдельных  случаях  быть  лишенными

смысла  и  не  производить на человека ровным счетом никакого впечатления.

Человек,  которому  надлежало  стать  центральной  фигурой  повествования,

заявил  мне  прямо,  что видит меня насквозь, что я  есть  шут  гороховый,

деревенщина,  неблагодарный хам и еще целая банда сомнительных  личностей,

скрывающихся под потертой кожей моей летной куртки.

   Возможно,  несколькими  годами  раньше  я  в  качестве  эксперимента  и

прибегнул  бы к насильственным методам установления контакта, но  на  этот

раз  предпочел просто развернуться и уйти. Я вышел в дивный  воздух  южной

ночи  и  побрел вдоль берега моря, освещенного мягким светом луны - статья

должна была быть о том человеке и его курортном рае.

   Две волны обрушились на темный пляж и рассыпались мерцающим зеленовато-

белым фосфором, прогрохотав мягкими раскатами далекого салюта. Я следил за

соленым откатом океана, с нежным шипением медленно скользившего по  песку.

Я  прогуливался, наверное, полчаса, пытаясь понять того человека и причину

возникновения  его  страхов, но в конце концов  оставил  это  занятие  как

бесперспективное.  И только тогда, оторвав взгляд от  земли,  я  посмотрел

вверх.

   И  там  -  над  фешенебельным курортом, и над  морем,  над  рассеянными

взглядами  ночных  посетителей гостиничных баров, надо мной  и  над  моими

мелкими проблемами - было небо.

   Я  замедлил шаги, а потом и вовсе остановился, прямо там, на песке.  За

горизонтом  на севере начиналось небо, оно восходило из-за  края  земли  и

скатывалось куда-то в глубины западного океана, скрываясь за горизонтом на

юге. Исполненное покоя и абсолютно неподвижное.

   Под   ломтиком  луны  проплывали  высокие  перистые  облака,  осторожно

несомые  едва-едва заметным ветерком. И я заметил в ту ночь  то,  чего  не

замечал никогда раньше.

   Небо движется, оно течет постоянно, но никогда не истекает.

   И что бы ни случилось, небо всегда с нами.

   Небо  не  подвержено беспокойству и заботам. Мои проблемы для  него  не

существуют, никогда не существовали и никогда не будут существовать.

   Непонимание не свойственно небу.

   Равно как несвойственна ему и склонность судить.

   Оно просто есть.

   Оно  есть, независимо от того, желаем мы признать это как факт  или  же

предпочитаем  похоронить себя заживо под тысячемильной толщей  земли.  Или

еще   глубже   -  под  непроницаемой  крышей  тупой  рутины  и   бездумных

распорядков.

   Спустя  год  я  зачем-то ездил в Нью-Йорк. Дела не клеились,  весь  мой

актив  равнялся двадцати шести центам, ужасно хотелось есть и меньше всего

-  находиться там, где я находился - в тюрьме предзакатных улиц Манхэттена

с  их забранными железными решетками окнами и множеством запоров на каждой

$"%`(.  Но  случилось  так, что я сделал то, чего на Манхэттене,  конечно,

никто  обычно не делает. Как в ту ночь у моря, я взглянул вверх. И  там  -

над  ущельями Мэдисон Авеню, и Лексингтон Авеню, и Парк Авеню - было небо.

Невозмутимое. Неизменное. Теплое и приветливое, как родной дом.

   -Интересно,  -  подумал я, - как бы путано и неудачно  ни  складывалась

жизнь  летчика,  какие  бы разочарования на него ни обрушивались,  у  него

всегда остается дом, и этот дом неизменно готов его принять. В каждый  миг

жизни в запасе у летчика остается радость возвращения в небо - когда можно

взглянуть вниз и вверх на облака и сказать себе:

   -Я вернулся домой!

   Ибо слова эти всегда живут у него внутри.

   -Блеф, пустые слова, - скажет тот, кто прикован к земле, - спустись  на

землю, взгляни на вещи трезво.

   Но в моменты безнадежного отчаяния - как тогда на пляже и в этот раз  -

на Манхэттене - небо возвращает мне свободу. Я поднимаюсь над раздражением

и досадой, над злобой и страхом, и я чувствую:

   -Эй, а ведь мне все равно! Я счастлив!

   Достаточно просто взглянуть в небо.

   Так  случается,  наверное,  потому, что летчик  -  не  просто  человек,

совершающий  дальние  путешествия. Возможно, дело  в  том,  что  он  может

ощущать себя счастливым, только находясь дома. А дома он лишь тогда, когда

имеет возможность каким-то образом соприкоснуться с небом.

 

 

 

 

 

                           Люди, которые летают

   Все  девятьсот  миль  я слушал человека, сидевшего  в  соседнем  кресле

самолета, следовавшего рейсом номер 224 из Сан-Франциско в Денвер.

   -Как  получилось, что я стал торговым агентом? - говорил он. - Я  пошел

служить во флот, когда мне было семнадцать, в середине войны:

   И  он  исчез - он был там - высадка на Айво Йиме - десантные корабли  -

переброска  войск  и  техники под огнем противника  -  множество  случаев,

подробности того далекого времени, в котором этот человек был живым.

   А  потом в течение пяти секунд он разом словно отчитался передо мной за

все те годы, что прошли после войны:

   -:Ну  а  в сорок пятом я нашел работу в этой компании. Так с тех  самых

пор и работаю.

   Мы  приземлились  в  Стэплтоне, аэропорту Денвера. Полет  окончился.  Я

попрощался  с торговым агентом, и мы пошли - каждый сам по себе  в  толпе,

заполнявшей  терминал,  -  и,  конечно же,  я  больше  никогда  с  ним  не

встречался. Но я не забыл о нем.

   Он  столько  раз в самых разных словах повторил: единственным  кусочком

его  настоящей  жизни,  единственными  настоящими  друзьями  и  настоящими

приключениями, всем тем, что достойно памяти и того, чтобы быть  пережитым

еще и еще раз, были те несколько вырванных из потока времени часов в море,

в самой середине мировой войны.

   Потом  были  дни - они уводили меня все дальше и дальше от Денвера.  На

легких самолетах - в летние странствия летчиков-спортсменов по стране. И я

часто вспоминал о том торговом агенте, задавая себе вопрос:

     что  помню  я? К каким временам с настоящими друзьями и  настоящими

приключениями  в  настоящей жизни мне хотелось бы возвратиться,  снова  их

пережив?

   И  я  начал тщательнее чем обычно прислушиваться к словам тех, кто меня

окружал.  Сидя  с  летчиками, кучками собиравшимися на  ночной  траве  под

крыльями  множества самолетов, стоя без дела - просто так, чтобы поболтать

-  прогуливаясь  с  ними  солнечным утром вдоль  рядов  ярко  раскрашенных

антикварных, самодельных и спортивных самолетов на выставке перед  началом

авиа-шоу.

   -Подозреваю, что летать нас заставляет то же самое, что гонит моряка  в

море,  - услышал я как-то. - Некоторым никогда не понять - зачем. И мы  не

умеем объяснить. Если они захотят открыть свое сердце, мы сможем показать,

но рассказать - никогда.

   Это правда. Спросите у меня:

   -Зачем тебе летать? - и я вряд ли смогу найти ответ.

   Я  просто вынужден буду взять вас с собой в аэропорт - субботним  утром

где-то  в  конце  августа. Яркое солнце и бегущие по небу  облака,  шуршит

прохладный  ветерок,  прикасаясь  к точеным  радужным  силуэтам  аккуратно

расставленных на сочной траве самолетов. В воздухе - свежий запах  металла

и  обшивочной  ткани,  шелестя  пыхтит моторчик  -  раскручивает  колесико

крохотной  ветряной мельницы - винт самолета, приближая  мгновение  полной

готовности к взлету.

   Подойдем и на минутку приглядимся к некоторым из собравшихся. Их  выбор

-   владеть  этими  машинами  и  на  них  летать.  Возможно,  вам  удастся

рассмотреть, кто они такие и зачем им летать. И вы увидите в них  то,  что

делает их чуточку не такими, как все прочие живущие в этом мире.

   Вот  пилот  ВВС.  Он  забавляется серебристой торпедой  своего  легкого

самолетика  в  свободное  от  работы  время  -  когда  безмолвствует   его

восьмимоторный тяжелый бомбардировщик.

   -Наверное,  я попросту влюблен в полет. И предмет моей особой  любви  -

фантастическое согласие человека с машиной. Впрочем, не любого -  пусть  я

покажусь  романтиком, но некая исключительность все  же  существует,  -  а

только  того,  чья  жизнь - полет и для которого небо -  не  работа  и  не

развлечение, а дом.

   Вот  еще  двое - один из них критическим оком следит за тем,  как  жена

его  на  своем  собственном аэроплане отрабатывает  посадку  на  полосу  с

земляным покрытием. Прислушаемся к их беседе:

   -Я,  знаешь  ли, иногда наблюдаю за ней, когда она думает,  что  я  уже

ушел. Она целует обтекатель двигателя, прежде чем запереть ангар на ночь.

   Пилот  гражданских авиалиний - обмакнув тоненькую кисточку в  бутылочку

с  лаком,  он  аккуратно  касается ею поверхности крыла  своей  спортивной

самоделки:

   -Зачем?  Все  очень  просто. Когда между мной и  землей  нет  прослойки

воздуха, я не могу почувствовать себя счастливым.

   Через  час  мы беседуем с молодой женщиной. Она только что узнала,  что

ее старенький биплан сгорел: в ангаре случился пожар.

   -Вряд  ли человек может не измениться, единожды увидев мир в обрамлении

крыльев  биплана. Если бы год назад мне сообщили, что я  буду  плакать  по

какому-то  там самолету, я бы только посмеялась. А теперь:  Я  ведь  самым

настоящим образом влюбилась в свою развалюху:

   Вы  заметили? Отвечая на вопрос о том, зачем они летают, и  рассказывая

о  своем  самолете,  никто  из  них ни единым  словом  не  упомянул  ни  о

путешествиях,  ни  об экономии времени. Ни о том, каким  подспорьем  может

стать  самолет в бизнесе. И нам становится ясно - все это не так уж важно,

во  всяком  случае, совсем другое заставляет людей подниматься  в  воздух.

Когда мы знакомимся с ними поближе, они рассказывают о дружбе и о радости,

о  красоте  и  любви,  о настоящей жизни - единственно  подлинной  -  там,

наедине с дождями и ветром. Спросите, что им запомнилось больше всего -  и

ни один из них не отделается двумя-тремя словами о последних двадцати трех

годах своей жизни. Ни один.

   -Запомнилось? Ну, вот первое, что на ум пришло: двигаем это мы с  Шелби

Хиксом  -  звеном,  он  -  ведущий, а у него здоровенный  такой  биплан  -

Стиэрмэн - в направлении на Каунсил Блаффс: В прошлом месяце это было. Да,

так  вот,  Шелби ведет машину, а Смитти у него - за штурмана,  в  передней

кабине.  Ну,  а  Смитти  -  сам знаешь, как у  него  все  это  делается  -

аккуратненько,  все расстояния, все углы чтобы выдерживались  с  идеальной

точностью,  и  тут  -  бац! ветер вырывает у него из рук  карту  -  этакий

большущий зеленый мотылек на скорости в девяносто миль в час выпорхнул  из

кабины,  а  Смитти рванулся, чтобы ее ухватить, но не дотянулся, выражение

d('(.-.,(( - это нужно было видеть! Шелби сперва даже как бы испугался,  а

потом  как  рассмеется! Я сбоку и чуть-чуть сзади летел,  но  даже  оттуда

видел  -  у него слезы от хохота буквально брызнули из глаз. Так  что  все

очки залило! Смитти на него разозлился, но через минуту тоже расхохотался,

ткнул пальцем в мою сторону и показывает:

   -Теперь ты - ведущий!

   Вся  картинка живо стояла перед глазами, потому что это было занятно  и

весело, и все представляли себе ситуацию.

   -Я помню, как нам с Джоном Парселлом пришлось сесть на моем самолете  в

южном  Канзасе - прямо на пастбище. Погода вдруг резко испортилась.  А  на

ужин  у  нас  был  один-единственный  шоколадный  батончик.  Мы  всю  ночь

просидели  под  крылом - еще немного каких-то диких ягод  насобирали  -  а

съесть их на завтрак побоялись. И тут старина Джон заявляет, что гостиница

из  моего самолета получилась довольно дерьмовая - дождик на него,  видите

ли, накапал. Он, небось, так никогда и не узнает, насколько близок я был к

тому,  чтобы  сорваться  с места и улететь, а его  прямо  там  -  в  самой

середине этого "нигде" - бросить: Минутка борьбы с собой:

   Путешествие в никуда - самая середина "нигде".

     мне  запомнилось небо над Скоттсблэффом. Тучи тогда были - миль  на

десять выше нас. И мы - прямо как букашки какие-то, честное слово:

   Приключения в стране великанов.

   -Что  мне запомнилось? Сегодняшнее утро! Мы с Биллом Каррэном поспорили

на  пять центов. Он заявил, что взлетит на своем Чэмпе с меньшего разбега,

чем нужен для отрыва моему Ти-Крафту. И я продул! И никак не мог вычислить

- в чем дело, я ведь всегда у этого типа выигрывал! И только когда полез в

кабину за монеткой, чтобы отдать ему, заметил - этот прохвост подкинул мне

в  машину мешок с песком! Так что пришлось ему раскошелиться - пять центов

за надувательство, и еще пять - за проигрыш, потому что выбросив мешок, я,

разумеется, оторвался от земли первым:

   Состязания в мастерстве с розыгрышами и шутками из далекого детства.

   -Что  я  помню?  О,  чего  только я не помню!  Но  возвращаться  и  все

переживать  - это не для меня. Столько всего еще ожидает нас впереди,  так

много предстоит сделать!

   Двигатель  завелся,  и  он исчез, устремившись  к  скрытому  горизонтом

"ничто".

   В  какое-то мгновение вы осознаете, что летчик летает вовсе  не  затем,

чтобы  куда-либо добраться, хотя и посещает при этом превеликое  множество

самых разнообразнейших мест.

   Он  летает  вовсе не из соображений экономии времени, хоть  и  экономит

его, пересаживаясь из своего автомобиля в аэроплан.

   И  отнюдь  не для того, чтобы учить своих детей, хотя лучшими в  классе

по истории и географии неизменно оказываются те, кто видел страну сверху -

из кабины частного самолета.

   И   не   экономия   денег  движет  им,  хотя  покупка  и   обслуживание

подержанного  самолета  обходится  намного  дешевле,  чем  большой   новый

автомобиль.

   Прибыль  и  бизнес  -  тоже  не главное, хотя  иногда  частный  самолет

позволяет попасть вовремя в несколько разных мест, заключив за счет  этого

самые выгодные сделки.

   Иногда   подобные  вещи  перечисляют  в  качестве  причин,  побуждающих

человека летать. Но на самом деле они вовсе таковыми не являются. Конечно,

приятно,  однако  все  это  - лишь побочные результаты  одной-единственной

истинной  причины.  И  причина  эта  -  поиск  собственно  самой  жизни  и

стремление прожить ее в настоящем.

   Если  бы  побочные  результаты были причиной,  подавляющее  большинство

современных  самолетов так никто никогда бы и не создал, ведь  неувязки  и

неприятности  в  изобилии  громоздятся на  жизненном  пути  пилота  легких

аэропланов,  и  смириться с ними можно только в  случае,  если  награда  -

ощущение  полета  -  оказывается фактором гораздо более значительным,  чем

экономия минуты-другой.

   В  качестве  транспортного  средства легкий самолет  не  создает  такой

определенности, как автомобиль. Не так уж это и удобно на земле - в плохую

погоду  часами, а иногда и днями не находить себе места. Если  вы  держите

свой  самолет на открытой стоянке в аэропорту, вас беспокоит каждый  порыв

ветра,  вы следите за каждой тучкой в небе, словно аэроплан - не  аэроплан

вовсе,  а  ваша любимая жена, которая ждет вас в данный момент где-то  под

открытым  небом.  Если же аэроплан стоит в большом общем  ангаре,  вы  все

время  помните о возможности возникновения пожара и о нерадивости  младших

аэродромных техников, которым ничего не стоит зацепить ваш самолет  крылом

или хвостовым оперением другой машины во время очередной перетасовки.

   И  только заперев самолет в частном ангаре, владелец его может  наконец

обрести  покой.  Но цена такого ангара, особенно вблизи  большого  города,

зачастую превосходит цену самого самолета.

   Воздушный  спорт - один из немногих популярных видов, в которых  платой

за ошибку является жизнь. Поначалу это шокирует и даже приводит в ужас,  и

публику охватывает жуть, когда пилот разбивается насмерть, допустив какую-

либо   непростительную  ошибку.  Но  таковы  условия  игры:  люби  летать,

постигнув  сущность  этого  искусства,  и  тогда  радость  полета   станет

величайшим для тебя благословением. Если же любви нет - ты нарываешься  на

поистине серьезные неприятности.

   Факты?  Они  предельно  просты. Тот, кто  летает,  сам  в  полной  мере

отвечает  за свою судьбу. Происшествие, которого пилот не мог бы  избежать

за  счет  своих  собственных  действий, -  вещь  практически  невозможная.

Ситуация  в  воздухе  не  имеет  ничего  общего  с  уличной,  когда  из-за

припаркованной машины вдруг выскакивает ребенок. Безопасность летчика -  в

его собственных руках.

   Можно, конечно, попытаться уговорить грозу:

   -Тучки,  а,  тучки, и ты, дождичек, честное слово, ну  вот  еще  только

двадцать миль пролечу - и тут же сяду, обещаю.

   Однако  вряд  ли  это существенно изменит ситуацию  в  лучшую  сторону.

Единственная возможность избежать грозы - по собственному решению в нее не

входить.  И  только  своими  собственными  руками  пилот  может  заставить

аэроплан  сделать  вираж  и уйти прочь от грозы  в  чистое  небо,  и  лишь

собственное искусство позволит ему приземлиться в целости и сохранности.

   Никто  из оставшихся на земле не может вести самолет за пилота, как  бы

этот  кто-то  не жаждал помочь. Полет принадлежит к собственному  миру,  в

котором ответственность за все действия принимается сообразно собственному

решению.  Или  же  человек  просто остается на земле.  Откажитесь  принять

ответственность в полете - и долго прожить вам не удастся.

   Потому летчики довольно много говорят о жизни и смерти.

     не  намерен умирать от старости, - сказал как-то один из них,  -  я

собираюсь умереть в самолете.

   Все  так  просто. Лишенная полета жизнь теряет смысл. И  пусть  вас  не

пугает  то,  сколь  многие  из  летчиков превратили  эту  формулу  в  свое

жизненное  кредо. Ведь через год - и это отнюдь не исключено -  вы  вполне

можете пополнить их ряды.

   И  дело вовсе не в том, что ваш бизнес выигрывает от использования вами

частного  самолета. И не в том, что вы ищете для себя вызов в  новом  виде

спорта.  Не  этим определяется, будете вы летать или нет, а тем,  чего  вы

хотите от жизни. И если вам необходим мир, в котором ваша судьба целиком и

полностью находится в ваших собственных руках, есть вероятность, что вы  -

прирожденный летчик.

   И  не  забывайте: вопрос "зачем летать?" не имеет никакого отношения  к

собственно   самолету.  Ни  к  побочным  результатам  -   так   называемым

"причинам",  столь часто выдвигаемым в качестве аргументов в  смехотворных

текстах  рекламных проспектов, обращенных к его потенциальному покупателю.

И  если  вы относитесь к категории людей, способных влюбиться в полет,  вы

найдете, куда себя деть, утомившись от мира телевизоров, деловых встреч за

обедом  и картонных людей. Вы отыщете людей живых, и живые приключения,  и

обретете умение видеть сущность, скрытую за видимостью вещей.

   Чем  больше  я  странствую  по  разным  аэропортам  страны,  тем  более

глубоким становиться мое убеждение: причина, заставляющая летчиков  летать

- это то, что они называют жизнью.

   Вот  простой  тест, пожалуйста, попробуйте проверить тебя,  ответив  на

такие вопросы:

   -Есть  ли  места,  куда вы можете податься, когда  вам  надоест  пустая

болтовня? Сколько у вас таких мест?

   -Как много запоминающихся, настоящих событий произошло в вашей жизни  в

последние десять лет?

   -Для  скольких людей вы являетесь настоящим и честным другом? И сколько

есть тех, кто считает себя таковым по отношению к вам?

   На все вопросы вы ответили:

   -Много!

   Ну  что  ж,  тогда  вам  не о чем беспокоиться - с обучением  искусству

летать у вас все в порядке.

   -Не  так  уж много, - если таков ваш ответ, тогда, возможно, вам  имеет

смысл  заглянуть однажды ненадолго в какой-нибудь из маленьких аэропортов,

попробовать  посидеть в кабине легкого самолета и постараться понять,  что

вы при этом чувствуете.

   Я  все время вспоминаю того торгового агента, с которым познакомился  в

самолете  по пути из Сан-Франциско в Денвер. Он отчаялся когда-либо  вновь

обрести вкус к жизни. И отчаяние это не покинуло его даже в тот миг, когда

он несся сквозь небеса - те самые небеса, которые готовы в любое мгновение

в нем этот вкус возродить.

   Наверное,  мне следовало что-то ему сказать. Хотя бы рассказать  о  той

особой  высоте, в которой несколько сот тысяч обитателей мира людей  нашли

свой выход из пустоты.

 

 

 

 

 

                   Я никогда не слышал, как шумит ветер

   Открытая  кабина, летный шлем, очки - все это в прошлом.  Им  на  смену

пришли  стилизованные фонари, кондиционеры, солнцезащитные лобовые стекла.

Я  неоднократно  об  этом  читал  и мне не  раз  доводилось  слышать,  как

формулируют  эту мысль, но как-то внезапно случилось так, что она  глубоко

запала  в  мой  ум  и  засела там с несколько тревожной  окончательностью.

Нельзя  не  признать - комфортабельность и способность  летать  при  любых

погодных  условиях у современных легких самолетов значительно увеличились,

но   неужели  это  -  единственные  критерии  удовольствия,  которое   нам

доставляет полет?

   Ведь  наслаждение полетом - наиболее основополагающая из  всех  причин,

которые  заставляют  нас  приобщиться  к  искусству  летать.  Нам  хочется

попробовать ощущение полета - своего рода наркотик. И когда мы поднимаемся

высоко-высоко в небо в этаком уютном летающем домике, где-то на  задворках

ума, вероятно, все же навязчиво мыслится:

   -Нет,  не совсем то, чего я ожидал. Но если именно это и есть  полет  -

ну что ж, пусть будет так.

   Закрытая   кабина  предохраняет  от  дождя.  Можно  спокойно   выкурить

сигарету.   Довольно   существенно  для  того,  кто  является   ревностным

приверженцем  "Правил  полетов по приборам". И для заядлого  курильщика  -

тоже. Но разве это - полет?

   Полет  - это ветер, вихри вокруг, запах выхлопных газов, рев двигателя;

прикосновение влажного облака к щекам и пот, стекающий из-под шлема.

   Мне  никогда не доводилось летать на самолете с открытой кабиной. Я  не

слышал,  как  шумит ветер в расчалках, и ни разу не был отделен  от  земли

одним-единственным  привязным  ремнем.  Однако  мне  приходилось  об  этом

читать, и я знаю, что так бывает.

   Неужто  мы  настолько  отупели от прогресса, что превратились  в  нечто

!%af"%b-.%,  следующее  внутри напичканного приборами  кусочка  замкнутого

пространства  из  пункта А в пункт Б? И вся радость и  возбуждение  полета

должны  выражаться  в  восторженном рассказе о  том,  насколько  показания

приборов  были  близки  к  идеальным? Вряд ли.  Хотя,  конечно,  показания

приборов тоже имеют огромное значение. Но ведь ветер в расчалках тоже что-

нибудь да значит, а?

   Есть  старики,  которые летали с незапамятных времен, в их  потрепанных

летных  журналах  - по десять тысяч часов. Стоит такому  человеку  закрыть

глаза  -  и  он  вновь  оказывается в своей  старенькой  Дженни,  и  вновь

отбрасываемый   лопастями  винта  поток  барабанит  по  тканевой   обшивке

фюзеляжа,  и порывы ветра весело гудят в распорках - все здесь,  вот  оно,

достаточно просто вспомнить. Ведь это было его жизнью.

   Но  не  моей.  Я  начал  летать в пятьдесят пятом  на  Ласкомбе-8Е.  Ни

открытой кабины, ни расчалок, ни подкосов. Он гудел громко и был полностью

закрыт,  однако  летал - высоко, выше автомобилей  на  шоссе.  Для  нас  -

молодых начинающих летчиков - этого было достаточно. Мне, по крайней мере,

казалось, что это - полет.

   А  потом  я  увидел Ньюпортс Пола Мэнтса. Потрогал дерево, и  ткань,  и

расчалки  -  все то, что позволяло моему отцу смотреть сверху  на  солдат,

месивших кровавую земную грязь мировой войны.

   Странное,  какое-то  изысканное  возбуждение  -  никогда  не  испытывал

ничего подобного, прикасаясь к Цессне-140 или к Трай-Пэйсеру, и даже к  F-

100.

   В  Военно-Воздушных  Силах  меня  научили  по-современному  летать  на,

современных   самолетах.  Весьма  эффективно.  Я  летал  на  Ти-берд,   на

восемьдесят  шестых,  на  Си-123, на F-100. И ни  разу  ветру  не  удалось

растрепать мне волосы. Чтобы сделать это, ему пришлось бы пробиться сквозь

фонарь  ("ВНИМАНИЕ  - на скорости 50 узлов и выше фонарь  не  открывать"),

затем  -  сквозь шлем ("Этот стеклопластик, господа курсанты,  выдерживает

удар,  сила  которого составляет восемьдесят фунтов на квадратный  дюйм").

Кислородная  маска  и  затемненное стекло  шлема  -  достойное  завершение

комплекта факторов, предохранявших меня от возможного контакта с ветром.

   Так  должно  быть сегодня. Ведь на СЕ-5 сражаться с МиГами  невозможно.

Но  дух  СЕ-5, разве ему так уж необходимо исчезнуть? Посадив  свой  F-100

(убрать  тягу после касания, нос - опустить, тормозной парашют,  тормоза),

почему  я  не  могу  отправиться на короткую взлетную  полосу  с  земляным

покрытием  и  полетать на Фоккере-Д7 с полутора сотнями вполне современных

лошадок в носу? Я бы многое отдал за такую возможность!

   Мой  F-100  несется  на первой сверхзвуковой, но  я  совсем  не  ощущаю

скорости.  Сорок тысяч футов - и грязновато-бежевый пейзаж  внизу  ползет,

словно   я   еду   на  автомобиле  в  зоне  жесткого  двадцатипятимильного

ограничения скорости. Паспортная скорость Фоккера - сто десять миль в час.

Но  на  высоте всего в пятьсот футов и - в открытом воздухе.  Просто  так,

развлечения  ради.  Пейзаж  не  обесцветится  высотой,  и  деревья   будут

проноситься  внизу,  и  силуэты их будут смазаны скоростью.  И  указателем

скорости  будет  не шкала с цифрами, стрелкой и красной линией  где-то  за

первой сверхзвуковой, а шум ветра. И он подскажет мне в нужный момент, что

необходимо   слегка   приспустить   нос   и   приготовиться.   И   вовремя

воспользоваться рулями высоты. Чтобы машина не приземлилась сама по  себе,

как ей заблагорассудится.

   -Строить  этажерку  времен  первой  мировой  войны  и  ставить  на  нее

современный  двигатель? - спросите вы. - Да ведь за те  же  деньги  вполне

можно купить приличный четырехместный самолет!

   Но я не хочу покупать приличный четырехместный самолет! Я хочу летать!

 

 

 

 

 

                       Я сбил Красного Барона, и что?

   Это  был  вовсе  не  сон.  И не мои фантазии.  Это  был  настоящий  рев

настоящего  черного  двигателя из вороненой  стали,  болтами  укрепленного

впереди  меня  на огнеупорной переборке, настоящие мальтийские  кресты  на

распростертых над кабиной крыльях, настоящее, до боли знакомое небо  цвета

молнии  с  ледяным  отливом, а сбоку - сразу за бортом  самолета  -  самая

настоящая перспектива долгого и окончательного падения.

   Внизу,  прямо передо мной - английский СЕ-5 - оливково-желто-коричневый

камуфляж, круглые сине-бело-красные эмблемы на крыльях. Пилот меня еще  не

заметил. Мне было знакомо это ощущение, я знал, что буду чувствовать  себя

именно  так,  я  читал об этом раньше на пожелтевших от времени  страницах

книг о летчиках первой мировой войны. Все в точности так и было.

   Я  ринулся  вниз - к нему - мир накренился и понесся на меня  смазанным

потоком   изумрудной  земли  и  белыми  пластами  мучной   пыли   облаков,

разметанных голубым ветром, который плотно обволакивал стекла моих  летных

очков.

   А он - он, несчастный, летел себе, ни о чем не подозревая.

   Я  даже  не стал пользоваться прицелом - он не был мне нужен. Я  просто

поймал  самолет  британских  ВВС в просвет  между  кожухами  стволов  двух

пулеметов "Спандау", установленных на обтекателе моего двигателя, и  нажал

на гашетку.

   Из  стволов  вырвались маленькие лимонно-оранжевые огоньки, послышалось

цоканье пулеметных очередей, едва различимое в вое и реве моего пике.

   Но  англичанин никак на это не отреагировал, лишь машина его продолжала

стремительно увеличиваться в размерах прямо перед носом моего аэроплана  -

в просвете между пулеметными стволами.

   А я в свою очередь не стал орать:

   -Подохни, собачья английская свинья!

   Нечто  подобное,  если  верить комиксам, должен  был  бы  выкрикнуть  в

данной ситуации венгерский пилот.

   Но вместо этого я нервно подумал:

   -Ну  давай  же, загорайся, иначе нам придется в очередной раз повторять

все сначала!

   В  это мгновение вспышка тьмы поглотила СЕ. В агонии он взвился вверх -

двигатель  окутан  черными клубами с вырывающимися из них  языками  белого

пламени и струями желтого дыма от горящего масла - застилая небо всей этой

гадостью.

   Я  пулей пронесся мимо него вниз, ощутив кисловатый привкус его дыма, и

завертелся на сиденьи, стараясь не пропустить зрелище того, как  он  будет

падать.  Однако  падать  он не стал, а вместо этого  опрокинулся  вниз  и,

выполнив  полвитка  в  штопоре, устремился прямо на меня,  вовсю  паля  из

своего  Льюиса. Оранжевые вспышки выстрелов беззвучно замелькали над  моей

головой - в самой середине всей этой жуткой катастрофы.

   -Отлично сработано! - вот все, что я смог подумать.

   И  еще  мне пришло в голову, что именно так, наверное, и было на  самом

деле.

   Задрав нос, мой: Фоккер подпрыгнул вверх в то самое мгновение, когда  я

щелкнул  выключателем  с  надписью  "Копоть"  (уф!  слава  Богу  -  из-под

двигателя,  а  не  из него!) и вторым - с надписью "ДЫМ". Кабину  застлало

черно-желтым,  которое я поневоле втягивал в себя, хотя  изо  всех  сил  и

старался  не  дышать. Опрокидываю машину вправо и вниз -  в  штопор.  Один

виток, два, три: мир вокруг, свернувшийся в пляшущий шар: Затем - выход из

штопора  - плавное спиральное пике - каждый фут траектории полета  отмечен

кошмарным шлейфом.

   Наконец  из  кабины  все выдуло, и я перешел в горизонтальный  полет  -

всего  в  нескольких сотнях футов над зелеными полями и фермами  Ирландии.

Крис  Кэгл  - пилот СЕ-5 - развернулся в четверти мили от меня  и  покачал

крыльями, что означало:

   -Пристраивайся ко мне и - домой!

   Когда  наши  машины  спустились  ниже  верхушек  деревьев  и  коснулись

колесами густой травы аэродрома в Вестоне, я решил, что прошедший день был

"/.+-%  удачным  и полным событий. С рассвета я сбил один немецкий  и  два

британских аэроплана, а также четырежды был сбит сам - два раза  на  СЕ-5,

один  -  на  Пфальце  и еще один - на этом Фоккере. Достойное  введение  в

ремесло киношного пилота - нам предстоял еще целый месяц такой работы.

   Снимался  фильм Роджера Кормэна "Фон Рихтгофен и Браун"  -  развернутое

эпическое  полотно  -  море  крови и военной  грязи,  немного  сдобренного

историей  секса, и двадцать минут общего плана воздушных боев, на  съемках

которых  несколько летчиков едва не расстались с жизнью. Кровь, история  и

секс  -  все это, как водится в кино, было понарошку, а вот полеты  -  как

всякие  полеты - снимались самые настоящие. В первый же день мы  с  Крисом

поняли  то, что известно каждому кинематографическому пилоту еще со времен

"Крыльев":  никому и никогда не удалось еще убедить ни один аэроплан,  что

все  это  не  по-настоящему. Самолеты заваливаются на крыло и срываются  в

штопор  и  сталкиваются в воздухе, если это им позволяют, самым  настоящим

образом. И никто, кроме самих пилотов, этого не понимает.

   Наша  операторская площадка была ярким тому примером. Ее установили  на

вышке,  построенной  из  телеграфных столбов на  самой  макушке  небольшой

возвышенности  под названием Голубиная горка. Каждое утро оператор  и  два

его  ассистента  взбирались на свой насест с твердой  и  столь  благостной

уверенностью  в  том,  что это - всего лишь кино и потому  когда  наступит

вечер,  они непременно спустятся вниз целыми и невредимыми. Они  были  так

уверены  в  нас - в Крисе, во мне, в Йоне Хатчинсоне и в еще целой  дюжине

пилотов  из  ирландских ВВС. Их уверенность была даже чем-то большим,  чем

просто слепая вера: Оператор вел себя так, словно самолет, со стрекочущими

пулеметами несшийся прямо на него в бешеном пике во время лобовой  съемки,

был  вполне безобидной детской игрушкой, да к, тому же давно уже  отснятой

на пленку.

   Десять  утра.  В  полете нас четверо - два Фоккера и  два  СЕ-5.  Гудят

моторы  и  хлопают порывы ветра над нашими головами, внизу под крыльями  -

одинокий  бугорок  Голубиной  горки с операторской  командой  на  площадке

вышки.

   -Сегодня  нас интересует преследование и атака с хвоста, - раздается  в

наушниках,  - СЕ впереди, сзади атакует Фоккер, к нему пристраивается  еще

один Фоккер, в хвост которому, в свою очередь, заходит второй СЕ. Вам  все

ясно?

   -Есть.

   -И,   пожалуйста,  поближе  к  вышке  -  фронтальная  сцена,  потом   -

заваливаетесь на крыло и обходите нас - так, чтобы мы могли снять самолеты

чуть-чуть сверху. И держитесь как можно плотнее, пожалуйста.

   -Есть.

   Итак,  с  высоты в тысячу футов плотным звеном - нос в хвост -  самолет

впереди  кажется  просто гигантским - ныряем в пике  -  вниз  к  крохотной

пирамидке операторской вышки.

   -Внимание! Пошли!

   Ведущий  СЕ  скачет туда-сюда, то нацеливаясь на вышку, то  срываясь  в

сторону  земли.  За  ним  -  я  на  Фоккере  -  липовые  пулеметы  пыхкают

бутафорским пламенем - ощущая второй СЕ сзади - он висит у меня на  хвосте

и  тоже  якобы  палит из пулемета - и еще один Фоккер  за  ним.  Время  от

времени  плотным ударом накатывает мощный поток от винта передней  машины.

Но  это  не  проблема, потерю устойчивости можно компенсировать с  помощью

элерона и руля направления. Пока внизу еще есть свободное пространство: Но

свободное-то  пространство  сокращается.  И  очень  быстро.  Спустя  всего

несколько  секунд  операторская  вышка вырастает  до  весьма  внушительных

размеров,  а  еще  чуть-чуть позже вообще превращается в нечто  совершенно

чудовищное, на операторе - белая рубашка, и голубая куртка, и красный шарф

на  шее  -  ведущий СЕ тяжело отваливает в сторону - МЫ В ПОТОКЕ  ВСТРЯСКА

РУЛЬ ДО УПОРА ЕЩЕ ЧУТЬ-ЧУТЬ ПРАВЫЙ:

   Уф!  Ну и ну! Успели - вышка промелькнула - мы все целы - Боже,  я  уже

подумал было, что конец пришел - впрочем, для начала дня неплохо,  но  это

уже не шуточки, это - РАБОТА!

   -Прекрасно. Все прекрасно, парни, - раздается в наушниках.  -  Давайте-

ка  еще раз, но постарайтесь подойти поближе к вышке и не разлетайтесь так

далеко. Еще, пожалуйста, чуточку плотнее!

   -Есть.

   Господи Боже мой! Еще БЛИЖЕ!

   И  снова  - вниз, гуськом - тряска, броски, стрельба - отчаянно  близко

друг к другу - поток от винта передней машины хлопает по крыльям и, словно

гигантская рука, подбрасывает нос самолета, так и норовя перевернуть вверх

тормашками  машину не совладавшего с ним. Вышка растет,  громоздясь  перед

нами  подобно  ацтекской пирамиде, на вершине которой приносили  в  жертву

людей, и тут вдруг:

   -ДЫМ, ДЫМ ДАВАЙ! НОМЕР ПЕРВЫЙ. ПУСТИ ДЫМ!

   СЕ,  за  которым мы выстроились, в сотне ярдов от вышки  включает  дым.

Ощущение  -  как  при  входе в грозовое облако. Самолет  резко  бросает  в

сторону,  не видно ничего, кроме самого краешка смазанной зелени,  секунду

тому назад бывшей землей, дышать нет никакой возможности, и где-то там  на

расстоянии одного мгновения - операторская вышка и три несчастных верующих

придурка на ней со своим Митчеллом - кино снимают. Руль - вправо изо  всех

сил,  ручку - рывком назад - и мы выныриваем из дыма, проносясь в двадцати

футах  левее  вышки. Всего двадцать футов. Интересно -  как,  оказывается,

быстро кожаный летный шлем насквозь пропитывается потом.

   -Отлично! На этот раз - все идеально. Ну, и еще раз:

   -ЕЩЕ РАЗ? НЕ ЗАБЫВАЙТЕ, РЕЧЬ ИДЕТ О ЧЕЛОВЕЧЕСКИХ ЖИЗНЯХ!

   Это  произнес  один из пилотов-ирландцев. А я, помнится,  подумал,  что

сказано очень хорошо, очень.

   Каждый  раз, когда вышка просила пройти еще ближе, у меня перед глазами

возникал  образ  двух клоунов, один из которых держит  пирог  с  банановой

начинкой, а второй во всю глотку орет:

   -Дай мне этот пирог! Дай мне! ДАЙ ЕГО МНЕ!

   И  неизменно возникало желание врезаться в самую середину объектива  их

Митчелла,  чтобы  эту  штуковину разнесло на  миллион  кусочков,  а  потом

взвиться вверх и сказать:

   -Так-то вот! Достаточно близко? Вы этого, парни, хотели?

   Единственным, кто не устоял перед искушением, был Крис Кэгл.  В  ярости

он  на  полном газу ринулся прямо на камеру, подняв машину вверх в  самое-

самое  последнее мгновение, и удовлетворенно усмехнулся, увидев,  как  вся

операторская  команда  разом  бросилась  навзничь,  буквально  вжавшись  в

настил.  Это  был  единственный раз за весь  месяц,  когда  они,  кажется,

поняли, что самолеты бывают настоящими.

   Для  съемки  сцен в воздухе в "Ван Рихтгофене и Брауне"  в  большинстве

случаев   использовался  реактивный  вертолет  Элуэтт.  Фантазии,  которые

посещали  оператора,  работавшего  с вертолета,  не  отличались  такой  же

степенью  кровожадности, как замыслы парней на вышке.  Зато  сам  по  себе

вертолет  нервы  нам  потрепал  изрядно. Ведь  то,  что  нос  этой  машины

направлен  вперед,  вовсе  ни о чем не говорит  -  вертолет  вполне  может

перемещаться  вверх, или вниз, или даже назад, а может  просто  неподвижно

висеть  на  одном  месте.  А теперь скажите - как может  пилот  рассчитать

скорость и направление полета, чтобы пройти на безопасном расстоянии  мимо

объекта,   движущегося   с   неизвестной   скоростью   в   непредсказуемом

направлении?

   -О'кей. Я завис, - сообщает пилот. - Можете подходить в любой момент.

   Однако  скорость  сближения с зависшим вертолетом - то  же  самое,  что

скорость  сближения  с  облаком, и она может быть до  отвращения  высокой,

особенно  в  последние секунды. Кроме того, в голове  все  время  крутится

мысль о том, что у этих несчастных - которые в вертолете - нет парашютов.

   Однако  в  конце  концов  ценой  мук и терзаний,  кусочек  за  кусочком

материал для фильма все же был отснят. Мы привыкли к самолетам, но  был  в

этом  один  момент: Дело в том, что все истребители-копии весьма пристойно

набирали  двести футов высоты через минуту после взлета, однако  время  от

времени  оказывались очень уж близко к тому, чтобы навсегда  исчезнуть  из

!`%'%-b."ke ангаров на краю поля. Мне запомнились бессмертные  слова  Йона

Хатчинсона:

     вынужден  все  время говорить себе: "Хатчинсон, это  восхитительно,

это  замечательно, это великолепно - ты ведь летаешь на Д-7!" Ибо, если  я

перестану себе все время об этом напоминать, я буду чувствовать себя  так,

словно летаю на большущей подлой свинье.

   Чтобы   угнаться   за  остальными  самолетами,  из   миниатюрных   СЕ-5

приходилось выжимать не просто полный газ, а более чем полный газ. Однажды

я  преследовал  триплан  Фоккер на крошке СЕ с камерой,  установленной  на

обтекателе, и для того, чтобы просто оставаться в том же самом небе, что и

Фоккер, сохраняя скорость в восемьдесят миль в час, мне пришлось выжать из

двигателя  все 2650 об/мин. И это при том, что красная черта на  тахометре

стоит  на 2500 об/мин. Из пятидесяти минут того полета сорок пять - по  ту

сторону  предельных  параметров! Фильм -  как  война.  Миссия,  подлежащая

безусловному завершению. И если бы двигатель взорвался, что само  по  себе

уже  очень плохо: нам пришлось бы кое-как приземлиться и продолжить,  взяв

другой самолет.

   Как  это  ни  странно,  но  к  такому тоже  привыкаешь.  Даже  там,  на

Голубиной горке, почти потеряв управление в тридцати футах над землей и со

всей силой отчаяния вцепившись в штурвал, каждый из нас думал:

   -Прорвемся! В последний миг машина выровняется! Всегда выравнивалась:

   В  один  из  дней я увидел ирландского летчика - он брел одиноко,  и  в

петлице его немецкой летной куртки торчал пучочек вереска.

   -Низко летаешь? - в шутку спросил я.

   На его сером лице не возникло и тени улыбки:

   -Я думал, это конец. Чудом остался жив - редкостное везение.

   Голос  его  звучал настолько мрачно, что во мне разыгралось  нездоровое

любопытство.  Оказывается,  вереск в его  петлице  был  скошен  со  склона

Голубиной горки стойкой шасси Фоккера.

   -Последнее,  что я помню - удар потока и земля прямо перед  глазами.  Я

зажмурился и ручку что есть силы потянул. Ну и вот он - я.

   Вечером  операторская группа все это подтвердила. Проходя  мимо  вышки,

Фоккер  завалился на крыло, нырнул вниз и, слегка зацепив склон,  метнулся

вверх. Только вот камера в этот момент была направлена объективом в другую

сторону.

   Одним  из  самолетов, с которыми мы работали, был двухместный  аэроплан

Кодрон-277  Люсиоль. Нам сказали, что "Люсиоль" переводится как светлячок.

Машина  эта  представляла собой неуклюжий, похожий  на  обрубок  биплан  с

пулеметом  Льюиса, установленным перед задней кабиной так, что  с  надетым

парашютом  пулеметчик там уже не помещался. Со свойственным ему британским

юмором Хатчинсон высказался об этом сооружении следующим образом:

   -Люсиоль  он, может быть, и неплохой, но самолета из него не  получится

никогда.

   Размышляя  об  этом,  я пристегнулся к сидению передней  кабины,  завел

двигатель  и  взлетел,  чтобы принять участие в съемке  сцены  уничтожения

Люсиоля  двумя  Пфальцами. Довольно безрадостный эпизод  -  очень  уж  все

реально.

   Дело  в  том,  что  несчастный Кодрон, впрочем, как и  все  двухместные

самолеты времен Первой Мировой, был способен летать практически только  по

прямой. Сделать резкий вираж, горку или уйти в пике было ему не под  силу.

Кроме  того,  кабина пилота располагалась как раз между верхним  и  нижним

крыльями,  поэтому  летчику  абсолютно не было  видно,  что  творится  над

самолетом  и  под ним. В довершение ко всему пулемет и голова пулеметчика,

сидевшего  в задней кабине, практически полностью перекрывали  обзор  неба

сзади.  Оставалась  только узкая полоска впереди  -  между  крыльями  -  и

возможность   смотреть  по  сторонам  -  между  стойками,   распорками   и

расчалками.

   До  того  дня я пребывал в уверенности, что прекрасно представляю  себе

всю  незавидность  участи  пилотов, летавших в 1917  году  на  двухместных

аэропланах.  В действительности же, как выяснилось несколько позже,  я  не

(,%+  о ней ни малейшего понятия. Пилот не имел никакой возможности  вести

воздушный  бой,  он  не мог уйти от преследования, даже  о  том,  что  его

атакуют,  он  узнавал  только  в  момент,  когда  его  деревянно-тряпичная

этажерка  вспыхивала спичкой, и ни у него, ни у пулеметчика не  было  даже

парашютов, чтобы выброситься из горящего самолета. Видимо, в прошлой жизни

я  был  пилотом двухместного аэроплана, потому что, несмотря ни  на  какие

попытки убедить себя в справедливости утверждения о том, что мы всего лишь

снимаем  кино, я испугался, когда появились Пфальцы. Я увидел  вспышки  их

выстрелов и услышал в наушниках режиссерский вопль:

   -ДЫМ! ЛЮСИ, ДЫМ ДАВАЙ!

   Я  включил  обе  дымовые  шашки, вжался в  сиденье  и  кое-как  завалил

Люсиоль в медленное спиральное пике.

   И  все. На этом моя роль в данном эпизоде была исчерпана, но в Вестон я

возвращался   с  ощущением,  которое  должен  был  бы  испытывать   вконец

измотанный слизняк.

   Заходя  на посадку, я похолодел от ужаса, заметив два Фоккера, летевших

в  моем направлении. На то, чтобы осознать, что сейчас не семнадцатый год,

и  что  никто  не  собирается кремировать меня заживо в  моем  собственном

транспортном  средстве,  мне потребовалось несколько  секунд.  Совладав  с

собой,  я нервно рассмеялся и постарался посадить машину как можно скорее.

Желание  летать  на  двухместных аэропланах времен  первой  мировой  войны

пропало  у  меня в тот день навсегда. Больше в такой самолет я не  сел  ни

разу.

   За  все  время моего участия в съемках "Фон Рихтгофена и Брауна"  никто

не  погиб.  Никто даже не получил травму. Два самолета были повреждены:  у

одного  СЕ  во  время буксировки сломалась ось шасси,  и  один  Пфальц  не

вписался в чересчур крутой поворот во время выруливания. Через неделю  обе

машины уже были в воздухе.

   Были  отсняты  многие тысячи футов пленки - часы и часы  киноматериала.

Выглядело это все по большей части довольно невыразительно, однако  каждый

раз,  когда  пилот  был по-настоящему испуган неизбежностью  столкновения,

пребывая  в полной уверенности, что вывернуться над самой землей  на  этот

раз уже не удастся, на пленке получался очередной потрясающий эпизод.

   Каждый  день  мы  плотной  кучкой собирались вокруг  монтажного  стола,

чтобы  просмотреть  отснятый накануне материал.  Стояла  тишина  -  как  в

читальном  зале  провинциальной библиотеки,  в  которой  раздавалось  лишь

жужжание проекционного аппарата и редкие комментарии:

   -Вот это нужно вставить!

   -Лайм, это ты был на Пфальце?

   -В общем, неплохо:

   В  последнюю  неделю  съемок  окрашенные в  камуфляжные  тона  немецкие

самолеты  перекрасили в яркие цвета Рихтгофеновской эскадрильи. Мы  летали

на  тех  же самых машинах, но теперь это было даже забавно - появиться  на

экране  в  полностью красном Фоккере в роли самого Фон  Рихтгофена  или  в

черном Пфальце Германа Геринга.

   Однажды  мне  пришлось  сниматься на красном Фоккере  в  отвратительном

эпизоде, в котором англичанин сбивает одного из моих летчиков, а я  ничего

не могу сделать. Потом - в сцене спасения Красным Бароном Вернера Восса  -

я зашел сзади, чтобы отстрелить хвост английскому СЕ.

   На  следующий  день  я  был Роем Брауном, который  преследовал  красный

Фоккер  -  триплан барона Фон Рихтгофена - и сбивал его в финальной  сцене

картины.

   Я  попытался сформулировать это, выкарабкавшись из кабины по  окончании

полета  и  сквозь  неподвижность вечернего покоя волоча  парашют  к  нашей

времянке:

   -Я сбил Красного Барона.

   Интересно, сколько пилотов может такое заявить?

   -Эй, Крис, - сказал я.

   Он был во времянке - лежал на своем месте.

   -Эй, Крис, я сбил Красного Барона!

   Он ответил - очень-очень язвительно он сказал:

   -Хм.

   И даже не открыл глаза.

   Это означало:

   -Ну  и что? Это - всего лишь кино, причем картина категории "Б", и если

бы  не сцены воздушных боев, я бы дома даже улицу поленился перейти, чтобы

посмотреть ее в кинотеатре.

   И  тут  до меня вдруг дошло, что на настоящей войне все в точности  так

же, как в нашем "понарошку". Пилоты участвуют в войне или в съемках фильма

вовсе не потому, что им нравится кровь, или секс, или второсортные сюжеты.

Летать  - это гораздо важнее, чем сам фильм, - и гораздо важнее, чем  сама

война.

   Наверное, мне должно быть стыдно, но я скажу:

     фильмов,  и  войн всегда будет достаточно для того,  чтобы  мужчины

могли вволю полетать на боевых самолетах.

   Ведь  сам  я  - один из тех, кто добровольно участвовал и в  том,  и  в

другом.  Но  я  верю - когда-нибудь, пусть через тысячу лет,  нам  удастся

наконец  построить  мир,  в  котором для жарких сражений  останется  одно-

единственное  место - съемочная площадка, и режиссер будет во  всю  глотку

орать в микрофон передатчика:

   -ДЫМ, ДАВАЙ ДЫМ!

   Все,  что  для  этого  требуется - это наша воля, наше  желание.  Копии

МиГов, несколько древних Фантомов, бутафорские пушки, картонные ракеты:  И

тогда  через  тысячу  лет мы сможем, если очень захотим,  снять  несколько

поистине великолепных лент.

 

 

 

 

 

                                  Молитвы

   Кто-то когда-то сказал мне:

   -Поосторожнее с молитвами - о чем попросишь, то и получишь.

   Я  подумал  об этом, сообразно своей маленькой роли ввинчивая Фоккер-Д7

в  кутерьму  масштабной  массовой  сцены  воздушного  боя  в  фильме  "Фон

Рихтгофен и Браун". Когда мы разрабатывали схему мелом на доске в  комнате

для  совещаний, все выглядело прилично и вполне безопасно. Но теперь  -  в

воздухе - стало страшно: четырнадцать истребителей-копий, сбившихся в кучу

в  крохотном  кусочке  неба,  каждый  за  кем-то  гонится,  кто-то  теряет

ориентацию  и слепо несется сквозь эту свистопляску, цветные блики  солнца

на  раскрашенных  во  все цвета радуги поверхностях крыльев  и  фюзеляжей,

частые  хлопки двигателя Пфальца, невидимо проносящегося где-то под тобой,

исчертившие  небо дымные трассы и плотный ветер, густо напитанный  запахом

пороховой гари фейерверков.

   В  то  утро в живых остались все, но я по-прежнему содрогаюсь от  одной

только  мысли о молитвах. Потому что самой первой моей журнальной статьей,

написанной  двенадцать лет назад, была статья, в которой я молился,  прося

для  тех  из  нас,  кто  учился летать на самолетах с закрытыми  кабинами,

возможности  взять  напрокат  машину с открытым  кокпитом  -  просто  так,

развлечения  ради - ": и полетать на Фоккере-Д7 с полутора сотнями  вполне

современных лошадок на носу". Так там было написано. И теперь - вот он я -

летный  шлем,  очки и шарф - пилот желто-сине-бело-зеленого аэроплана,  на

фюзеляже  которого красуется надпись "Fok.D7", выполненная самым настоящим

оригинальным  шрифтом  - в точности как писали тогда,  во  времена  первой

мировой.  Я  возвратился со съемок домой, имея за плечами сорок  часов  на

Фоккерах,   Пфальцах  и  СЕ-5.  Все,  чего  я  просил  в  своих  молитвах,

исполнилось,  причем настолько полно, что впечатлений  от  подобного  рода

полетов мне теперь хватит надолго.

   Спустя  несколько лет после того, как я помолился о Фоккере, мне как-то

довелось  полетать на Малютке Джей-3 Криса Кэгла, в Мерседском  аэроклубе.

Jрис  только на своей Малютке налетал часов, я полагаю, не меньше  тысячи.

Он  показал мне, как летают со скоростью меньше мили в час, и много других

фокусов - как эту штуковину крутить вокруг оси, как на ней делать петли  :

Я смотрел через открытую дверцу прямо вниз - похожие на пышненькие пончики

шины, земля под ними - и думал о том, какой это замечательный аэроплан,  и

о  том,  что когда-нибудь, ей-Богу, я тоже заведу себе Малютку! Сегодня  у

меня  есть  такой  самолет  - все, как положено -  похожие  на  пышненькие

пончики  шины,  и  дверцу  в полете можно открыть.  Я  выглядываю  вниз  и

вспоминаю: честное слово, все так и вышло, я получил то, о чем молился.

   Раз  за разом я наблюдаю за тем, как это случается - в моей собственной

жизни  и  в жизни других людей. Я уже почти устал искать человека, который

не  получил бы того, что просил в молитвах, но так никого до сих пор и  не

нашел.  И я твердо верю: все, что облечено нами в форму мысли, раньше  или

позже дается нам в ощущениях, делаясь реальностью.

   Как-то в Нью-Йорке я познакомился с девушкой, она снимала жилплощадь  в

многоквартирном  доме в Бруклине - среди старого растрескавшегося  бетона,

среди  безысходности и страха, среди захлестнувшего улицы наглого и дикого

насилия.  Я  поинтересовался, почему она не уедет,  не  переберется  куда-

нибудь  в  Огайо или в Вайоминг - на природу, подальше от больших городов,

туда,  где  можно вздохнуть свободно, и где она впервые в жизни смогла  бы

дотронуться рукой до дикой травы.

   -Не могу, - ответила она, - потому что не знаю - каково там, в глуши.

   А потом она сформулировала одну очень честную и почти мудрую вещь:

   -Неизвестное,  с которым я могу столкнуться где-то там,  страшит  меня,

по всей видимости, больше, чем то, что окружает сейчас и здесь:

   Уличные погромы и грабежи, мерзость нищеты, потная сардиноподобность  в

толпах  забитой людьми подземки - все же лучше, чем неизвестность.  Такова

была  ее  молитва. Исполняется все. И потому в каждый момент жизни  у  нее

есть  только  то, что уже было раньше. Ничего нового, ничего неожиданного,

ничего неизведанного.

   Я  вдруг понял совершенно очевидную вещь: мир таков, каков он есть лишь

потому,  что именно таким мы желаем его видеть. И только изменением  наших

желаний изменяется мир. О чем молимся, то и получаем.

   Вы  только  взгляните вокруг. Ежедневно следы прошлых  молитв  стелятся

перед  нами, и все, что нам нужно - слегка наклониться и осторожно ступать

по  ним,  делая шаг за шагом. Шагов, приведших меня к моему Фоккеру,  было

много.  Когда-то - много лет назад - я помог одному человеку с журналом  и

так с ним познакомился. В его молитвах были старые аэропланы, и бизнес,  и

кинофильмы.  В  ходе  одной  из сделок с киностудией  ему  посчастливилось

приобрести целый воздушный флот, состоявший из истребителей времен  первой

мировой войны. Узнав об этом, я сказал ему, что в любой момент готов стать

пилотом одной из его машин, если это потребуется. Мне был предложен шаг, и

я  его  сделал. Через год ему понадобились два американских летчика, чтобы

летать  на  Фоккерах  в  Ирландии. Когда он  позвонил,  я  был  уже  готов

завершить путь, начатый молитвой моей первой статьи - о Фоккере-Д7.

   Время  от времени, когда несколько лет назад я странствовал по Среднему

Западу, катая людей за плату, кто-то из пассажиров говорил мне с тоской  в

голосе:

   -Как  здорово ты живешь! Полная свобода - отправляешься куда  захочешь,

когда захочешь: Честное слово, мне бы тоже так хотелось.

   -Так  в  чем  же  дело?  Присоединяйся! -  предлагал  я.  -  Ты  можешь

продавать билеты, следить за тем, чтобы люди из толпы не оказывались перед

крыльями,  помогать пассажирам пристегиваться на переднем  сиденьи.  Может

быть,  мы сумеем заработать на жизнь, может быть - вылетим в трубу,  но  в

любом случае - добро пожаловать, присоединяйся!

   Я  говорил  это совершенно спокойно. Во-первых, потому, что вполне  мог

позволить  себе пользоваться услугами продавца билетов, а  во-вторых  -  я

знал, какой последует ответ.

   Сначала - молчание, потом:

   -Ой,  спасибо, только знаешь, мне тут как раз работа подвернулась. Если

!k не работа, я бы:

   И  это  говорило  о том, что каждый тоскующий вовсе не  тосковал,  и  в

молитвах  своих  просил  отнюдь не свободную жизнь  бродячего  летчика,  а

вполне  надежное  и основательное рабочее место. Как та  девушка,  которая

молилась о том, чтобы не лишиться жилплощади в Нью-Йорке, а не о  траве  в

Вайоминге или о чем-нибудь другом - неизвестном и непознанном.

   В  полете  я  время от времени возвращаюсь к мысли об этом.  Мы  всегда

получаем то, о чем молимся, нравится нам это или нет. И никакие извинения,

никакие оправдания не принимаются. И с каждым новым днем наши молитвы  все

упорнее  и  упорнее превращаются в факты нашего собственного  бытия  -  мы

становимся теми, кем больше всего хотим стать.

   И  мне кажется, что это - вполне справедливо. Во всяком случае, я бы не

сказал, что мне не нравится то, как устроен этот мир.

 

 

 

 

 

                      Возвращение пропавшего летчика

   На  бреющем полете мы шли на север над пустыней штата Невада звеном  из

двух  дневных истребителей F-100D. В тот раз я был ведущим.  Бо  Бивен  на

своей  машине  шел  справа в двадцати футах от кончика моего  крыла.  Было

ясное  утро, я помню, и на крейсерской скорости мы летели в трехстах футах

над  землей.  С  моим  радиокомпасом  что-то  случилось,  и  я  наклонился

проверить  предохранитель  и пощелкать переключателем,  чтобы  посмотреть,

подаст  ли  прибор  хоть какие-то признаки жизни. В тот  момент,  когда  я

решил,  что дело в антенне и что мне вряд ли вообще следует в этом  полете

рассчитывать   на  радионавигационные  приборы,  в  наушниках   послышался

пробившийся невесть откуда голос Бивена. Это была не команда,  и  даже  не

предостережение: Он просто спокойно спросил:

   -В твои планы входит столкновение с этой горкой?

   В  испуге  я  вскинул голову. Прямо передо мной возвышалась испещренная

расселинами  небольшая  гора. Коричневые скалы, песчаные  осыпи,  вьющиеся

растения покачиваясь неслись на нас со скоростью в триста морских  миль  в

час.  Бивен не произнес больше ни слова. Он не нарушил строй и не отвернул

в  сторону, продолжая лететь точно так же спокойно, как задал свой вопрос:

Ну  что  ж,  если  твой выбор - лететь вперед, будем лететь.  И  в  скалах

останется не одна воронка, а две.

   Я  потянул  ручку на себя, недоумевая, откуда могла взяться эта  горка.

Она  пронеслась  в  сотне футов под нами и скрылась из  виду  -  загадочно

безмолвная, как безнадежно погасшая звезда.

   Мне  никогда не удастся забыть тот день, вернее, то, как самолет Бивена

не  изменил направление полета до тех пор, пока наши машины не сделали это

вместе. Это был наш с ним последний полет звеном. Спустя месяц срок  нашей

мирной   службы  в  ВВС  истек  и  мы,  снова  став  гражданскими  людьми,

расстались, пообещав друг другу еще когда-нибудь встретиться.  Потому  что

все, кто летает, обязательно когда-нибудь встречаются.

   Вернувшись  домой,  я  тосковал по скоростным  полетам  ровно  столько,

сколько  времени мне потребовалось на то, чтобы обнаружить  -  возможности

авиационного спорта ничуть не хуже. Я открывал для себя групповой пилотаж,

воздушные  гонки,  посадки  в чистом поле вдали  от  аэродромов  и  многое

другое,  что  можно  было делать на легких самолетах, способных  пять  раз

подняться  в воздух и приземлиться на расстоянии, необходимом для  одного-

единственного взлета F-100. Летая, я думал о том, что Бо, наверное, делает

такие же открытия, что он, как и я, продолжает летать.

   Но  он  не летал. Он не просто уволился из ВВС, он пропал. И не  просто

занялся  бизнесом,  а умер мучительной смертью летчика, отвернувшегося  от

искусства  полета.  Он  медленно задыхался, бизнесмен  в  приличном  синем

костюме  с  галстуком  наступил ему на горло,  загнал  в  удушливый  тупик

заказов, ордеров и чеков, сумок для гольфа и стаканов с коктейлями.

   Однажды,  пролетая через Огайо, я встретился с ним и общался достаточно

долго  для того, чтобы понять: человек, владеющий теперь его телом - вовсе

не  он,  не тот, кто летел в тот день со мной крыло к крылу прямо в  склон

горы. У него хватило вежливости на то, чтобы вспомнить, как меня зовут, но

разговор о самолетах не пробудил в нем ровным счетом никакого интереса. Он

только  поинтересовался, почему я так странно на него смотрю. Он настаивал

на  том,  что  именно  он и есть Бо Бивен, счастливый сотрудник  компании,

производящей стиральные машины и пластмассовые изделия.

   -Стиральные машины - исключительно нужная вещь, - сообщил он мне, -  ты

и представить себе не можешь, насколько.

   Мне  показалось, что где-то в самой-самой глубине его  глаз  я  заметил

крохотный  слабенький  сигнал, который подавал  мой  друг,  оказавшийся  в

ловушке.  Но  через  мгновение все исчезло, скрытое маской.  За  столом  с

табличкой  "Фрэнк Н. Бивен" сидел вполне респектабельный деловой  человек.

Фрэнк!

   Когда  мы с ним летали, назвать Бо по имени "Фрэнк" означало в открытую

заявить, что он вовсе тебе не друг. И теперь эта бестактная офисная  крыса

совершила  ту  же ошибку - он не имел ничего общего с человеком,  которого

обрек внутри себя на заточение и смерть.

   -Безусловно, я счастлив, - заявил он. - Конечно, приятно было  полетать

на сотках, но ведь это не могло продолжаться вечно, правда ведь?

   Я  улетел, а Фрэнк Н. Бивен вернулся к работе за своим столом в  офисе,

и мы надолго расстались. Возможно тогда, в пустыне. Бо своим вопросом спас

мне  жизнь,  но теперь, когда, пришла моя очередь спасти его, я  не  нашел

нужных слов.

   Спустя  десять  лет  после того, как мы уволились  из  ВВС,  я  получил

письмо от Джейн Бивен: "Думаю, ты обрадуешься, узнав, что Бо сделал крутой

поворот и вернулся к своей первой любви. Теперь его бизнес напрямую связан

с  авиацией - на "Американском авиазаводе" в Кливленде. Стал совсем другим

человеком.

   -Друг  мой,  Бо,  прости меня, - подумал я. - Десять лет  в  заточении?

Теперь  ты  выбираешься на волю, разрушив стены тупика. Не  так-то  просто

тебя прикончить, а?

   Через  два  месяца я приземлился в кливлендском аэропорту и взял  такси

до  "Американского  авиазавода". На заводской стоянке в ожидании  отправки

выстроились ряды ярко раскрашенных Янки. Прямо через стоянку мне навстречу

шел  Бо Бивен. Белая рубашка и галстук были на месте, но все равно это был

не  бизнесмен  Фрэнк,  а мой друг Бо. Местами на нем сохранилась  Фрэнкова

маска  -  отдельные  кусочки  - но лишь для пользы  дела.  Человек,  ранее

отделенный от неба стеной, был теперь на воле и в полной мере владел  этим

телом.

   -Может,  узнаешь - не нужно ли доставить одну из этих машин на  Восток?

- поинтересовался я. - Могли бы с тобой слетать.

     кого  узнаю?  Можем взять любой и лететь, - сказал  он,  ничуть  не

изменившись в лице.

   Его  офис  назывался теперь "Кабинет начальника отдела сбыта" -  слегка

захламленное  помещение  с окном, выходившим в цех.  На  книжном  шкафу  -

ободранная и слегка помятая модель F-100. Кое-каких деталей недостает,  но

зато - гордое устремление прямо в потолочные небеса. Фотография на стене -

звено из двух Янки над пустыней Невады.

   -Знакомая картинка? - коротко спросил он.

   Не  знаю,  что он имел в виду - звено или пустыню. И то, и другое  было

знакомо мне и Бо; бизнесмен Фрэнк никогда не видел ни того, ни другого.

   Он  провел  меня по заводу, свободно ориентируясь в месте, где  вдыхают

жизнь  в  бесшовные спортивные Янки, подобно тому, как сам он  вернулся  к

жизни  из  тупика прижатого к земле тела. Он говорил о том,  как  собирают

Янки  без  клепаных  швов,  о  прочности  сотовой  конструкции  кабины,  о

сложностях,   возникающих   при   проектировании   дюралевого   кроя,   об

особенностях  формы штурвала. Деловой разговор о технических  вопросах,  с

той лишь разницей, что делом его теперь были самолеты.

   -Ладно,  парень,  расскажи-ка мне лучше о себе, каково  оно  было  -  в

последние  десять лет? - сказал я, расслабившись на сиденьи его машины,  в

то время как он внимательно смотрел на дорогу по пути домой.

     думал об этом. Первый год был очень тяжелым. По дороге на работу  я

смотрел на облака и думал о солнце - там, над ними. Было ужасно трудно.

   Он  вел  машину  быстро, делая резкие повороты и не  отрывая  глаза  от

дороги.

   -Да, в первый год было плохо. К концу второго года я почти научился  об

этом  не  думать.  Но иногда, краем уха неожиданно уловив  звук  двигателя

пролетающего где-то над облаками самолета, я не успевал собраться, и мысль

все  же  возникала.  Или,  бывало,  летал  по  делам  в  Чикаго  и  сквозь

иллюминатор  видел облака сверху - тоже все вспоминалось. И я думал:  "Да,

было,  часто и здорово, просто наслаждение, такое было ощущение чистоты  и

все  такое прочее". Но потом авиалайнер приземлялся, и были дела,  тяжелый

день, а на обратном пути я спал, и мысли больше не приходили.

   Мелькали деревья на обочине.

     не  был  счастлив, работая в той компании. Она  не  имела  никакого

отношения к тому, что я знал и что было мне интересно. Мне было наплевать,

продадут  они  новую стиральную машину или нет, уйдет партия синтетической

резины  или  зависнет,  возьмут  вагон  капроновых  ведер  или  откажутся.

Совершенно наплевать.

   Мы  остановились  у  его  дома, окруженного подстриженными  кустами  за

белым  штакетником, на Мэпл-стрит, Чэгрин Фоллс, штат  Огайо.  Прежде  чем

выйти из машины, он сказал:

   -Пойми  меня правильно. Раньше о том, что там, над сплошными  облаками,

я  думал только тогда, когда летал в одиночестве. Я видел солнце -  такое,

какое ожидал увидеть. Все было здорово. Чистые верхушки туч подо мной, тех

самых,   которые  снизу  кажутся  грязными  и  мрачными.  Но  разные   там

возвышенные мысли о божественном - они ведь не приходили мне в голову, вот

в чем дело.

   "Все  было так просто: я вырывался из туч и говорил про себя: "Я здесь,

Господи,  и я вижу мир таким, каким видишь его Ты". А он отвечал:  "Есть".

Или  просто  щелкал  кнопкой  микрофона, чтобы  дать  мне  понять,  что  я

услышан".

   "Меня  всегда поражала огромность и величие того, что над  облаками.  И

сам факт, что я - там, лечу в бескрайности этого простора, касаясь макушек

гигантских грозовых туч, а люди на земле в это время всего-навсего думают,

не открыть ли зонтик".

   "А тогда эти мысли то и дело преследовали меня по пути в офис".

   Мы  направились к дому, а я все пытался вспомнить. Нет,  никогда  я  не

слышал от него таких вещей, он ни разу не говорил об этом вслух.

   -Сейчас,  -  сказал  он  после ужина, - очень и  очень  немногие  знают

"Американский  авиазавод".  Люди  либо  не  имеют  о  нем  понятия,   либо

отмахиваются, говоря: "А-а-а, это дело гиблое, оно прогорит. А может,  уже

прогорело." И это хорошо, потому что тогда говорю я: "Нет, это  не  гиблое

дело, а "Американский авиазавод". На нас работают профессионалы!.." И  все

такое  прочее. И они - действительно профессионалы. Это, кстати, еще одно,

что меня привлекало, когда я бросил эту работу со стиральными машинами - я

не  хотел  работать  с:,  ладно, скажем так,  я  хотел  работать  в  более

профессиональной организации.

   Мы  испытывали  Янки  перед  тем, как отогнать  его  в  Филадельфию.  Я

вспомнил слова Джейн Бивен, сказанные ею накануне:

     не  знаю  его,  и  никогда не узнаю. Но  когда  Бо  перестал  иметь

отношение  к  самолетам, он стал совсем другим. Его все это доставало,  он

сделался вялым, он все время тосковал. Он не говорил о своих чувствах,  он

вообще  не склонен переливать из пустого в порожнее. Но когда он, наконец,

ушел оттуда, у него был выбор - два замечательных рабочих места. Одно -  в

крупной сталелитейной компании. Это было очень надежно, он до конца  жизни

мог  бы там работать. Второе - работа на "Американском авиазаводе". Но эта

фирма могла свернуть свою деятельность буквально на следующий день.  И  мы

mb. знали. Но после первого же собеседования все стало ясно.

   И она громко рассмеялась.

   -Конечно,  он не переставая твердил, что сталелитейная компания  -  это

было  бы просто замечательно, и гораздо надежнее: Но я знала, что все  это

пустые слова: Мне все было ясно.

   Янки  выкатился  на  взлетную полосу. Это был один  из  первых  полетов

Бивена после многих лет на земле.

   -Давай, Бо, - сказал я, - твой самолет.

   Он  дал полный газ, вышел на осевую, и мы обнаружили, что в жаркий день

на  земляном  покрытии  с травой полоса для Янки  требуется  не  такая  уж

короткая.  Мы  оторвались  от земли после достаточно  длинного  разбега  и

полого взмыли в воздух.

   Десять  лет отсутствия практики. Это было очень заметно, несмотря  даже

на  то,  что  речь шла о человеке, бывшем некогда лучшим летчиком,  чем  я

когда-либо  надеялся стать. Он плохо чувствовал машину, мысль его  гналась

за  самолетом  вместо того, чтобы его опережать и маленький чувствительный

Янки то и дело скакал вверх-вниз в его несколько грубоватых руках.

   Но  вот  что  странно - он был абсолютно уверен в себе. Он  вел  машину

грубо  и  вполне  отдавал  себе в этом отчет,  ум  его  едва  поспевал  за

самолетом,  и  это  он тоже знал, но знал он также и то,  что  все  это  -

нормально,  что  нужно  просто снова привыкнуть к полету,  и  на  это  ему

потребуется не так уж много минут.

   Он  вел  Янки  так,  как привык летать, как летал на F-100D.  Изменение

курса не было мягким плавным виражом, принятым в гражданской авиации, но -

БАХ!  круто  опрокидываясь  на крыло, машина врезается  в  стену  воздуха,

поворачивает, а потом хлестко возвращается в горизонтальное положение.

   Я  не  мог удержаться от смеха. Впервые я смог взглянуть на мир глазами

другого  человека,  я  увидел то, что было  у  него  в  уме.  Я  видел  не

скользящий со скоростью ста двадцати пяти миль в час крохотный гражданский

Янки  со  стосильным двигателем и винтом с постоянным  шагом,  а  с  ревом

несущиеся  вперед  пятнадцать  тысяч фунтов  массы  одноместного  дневного

истребителя  F-100D  с  вырывающимся  из  сопла  пламенем  цвета   алмаза,

смазанную   скоростью  землю  внизу  и  ручку  управления  в   его   руке,

единственным  волшебным движением которой можно было  заставить  весь  мир

бешено  вращаться, или перевернуться вверх тормашками, или  вынудить  небо

потемнеть.

   Янки  не возражал против такой игры, ведь его система управления  очень

похожа на систему управления сотки. Штурвал легкий и чувствительный, как у

гоночной   Феррари,  прямо  так  и  хочется  крутить  на  полной  скорости

четырехвитковые бочки. Просто ради развлечения.

   Бо вновь открывал для себя когда-то так хорошо знакомое ему небо.

   -Купим ли мы когда-нибудь самолет? - сказала Джейн. - Надеюсь. Ведь  он

должен  летать. Я не могу объяснить, почему - он всегда держит свои  мысли

при  себе,  никогда не знаешь, что у него на уме, но я  думаю,  он  просто

чувствует  себя  лучше,  более  живым, что  ли:  Может  быть,  это  звучит

банально, но когда он может летать, жизнь имеет для него больше смысла.

   Для меня это звучало отнюдь не банально.

   Прищурившись, Бо вгляделся в горизонт:

   -Похоже, там есть разрыв в облачности. Над или под, что скажешь?

   -Ты летишь, тебе и решать.

   -Тогда - под.

   Он  решил  так  просто  для  того, чтобы был повод  нырнуть  вниз.  Как

большущая  летучая мышь. Янки метнулся к деревьям. Мысль  Бо  была  теперь

впереди  самолета, он радовался этому, но улыбку, конечно  же,  сдерживал.

Крылья  машины  вернулись в горизонтальное положение, и  мы  понеслись  на

восток прямо над Пенсильванским шоссе.

   -Он  немного  опасается  дать себе волю и  увязнуть  по  самые  уши,  -

предположила Джейн. - Он чуть-чуть чересчур подозрителен для  того,  чтобы

снова  так же полностью увлечься самолетами, как когда-то. Он не  отпустит

себя.  Но есть одна вещь: Видишь ли, ему не нужно говорить много слов.  Он

,.&%b общаться с помощью полета.

   Ты  права,  Джейн.  Это  буквально висело в воздухе,  когда  он  летел.

Десять  лет  на  земле, в течение которых ему хотелось криком  кричать.  И

теперь,  когда  пришло  время летать снова - всего лишь  перегнать  машину

прямым курсом в Филадельфию. Вместо того, чтобы добираться туда бочками  и

мертвыми петлями. Ему не нужно было говорить ни единого слова.

   -А что ты помнишь о полете по приборам? - спросил я.

   -Ничего.

   -О'кей,  тогда  смотри на приборы. А я буду вместо диспетчера.  Четыре-

девять  Лима,  есть на экране, поднимитесь до трех тысяч, поворот  вправо,

курс два-ноль, при пересечении радиуса шесть-ноль Поттстауна доложите.

   Я  намеревался  завалить  его командами, но  ничего  не  получилось.  Я

предложил  ему  цель, он прицелился и выстрелил, не прибегая  ни  к  каким

оправданиям. Янки поднялся вверх, выполнил - теперь уже мягкий и плавный -

вираж. Он вслух вспоминал:

   -Радиус всегда направлен от станции, да?

   -Да.

   Пересекая радиус, он доложился.

   Итак,  я  наблюдал за тем, как мой друг снова учится и как небо сдувает

пыль  и  паутину с человека, который был некогда замечательным  пилотом  и

вполне мог снова таковым стать.

   -Я вступаю в аэроклуб Янки, - сообщил он мне.

   А в другой раз сказал:

   -Наверное,  не  слишком  дорого сейчас купить  Каб  или  Чемп,  правда?

Просто  так,  чтобы всегда иметь возможность полетать. Ну  и,  конечно,  в

качестве  капиталовложения. Цены вон как растут - может получиться  вполне

приличное вложение.

   Мы  подошли  к  аэропорту и - вот оно опять - я смотрел его  глазами  и

видел  гладкий  серебристый  нос со стрелкой  измерителя  скорости,  и  мы

заходили на посадку на скорости в сто шестьдесят пять узлов плюс два  узла

на  каждую  тысячу  фунтов топлива сверх тысячи, и гул  двигателя  Джей-57

истребителя  F-100D  звучал у нас в ушах - касание - 1959/1969  год  -  F-

100/Янки

   -Невада/Пенсильвания, США.

   Затем  -  сразу же после касания - он поддернул нос вверх, так  высоко,

что мы почти зацепили землю хвостовым костылем.

   -Бо, ты что делаешь?!

   Я  забыл.  Мы всегда поступали так, чтобы сэкономить тормозной парашют.

Аэродинамическое торможение. Он, разумеется, тоже позабыл,  для  чего  при

посадке задирают нос.

   -Дерьмовая посадка, - сказал он.

   -Да, довольно мрачно. Похоже на то, что ты безнадежен, Бо.

   Однако  надежда все же была. Потому что мой друг - тот,  кто  спас  мне

жизнь, и так долго сам был мертв - летал. Он снова был жив.

 

 

 

 

 

                                   Слова

   Мы  находились в пятидесяти милях к северо-западу от Чейинн  на  высоте

двенадцати  тысяч  пятисот футов. Двигатель продолжал  спокойно  работать,

направляя  Стрелу вперед. После взлета прошло три часа, и я надеялся,  что

ничего  не  изменится в течение предстоящих тридцати часов перелета  через

страну.  Показания  приборов  на  пульте  управления  были  спокойными   и

удовлетворительными,  все  говорило  о  том,  что  дела  идут   нормально.

Видимость не ограничена. Я еще не заполнил план полета.

   Я   пребывал   там  наверху,  продолжая  полет  и  думая  о  семантике,

совершенно  при  этом не предчувствуя, что мне предстоит  через  четыре  с

половиной минуты. Разглядывая горы и необъятную пустыню вокруг, и  высоту,

( давление масла, и амперметр, и первые за день редко разбросанные облака,

я задумался о словах авиации и об их значениях для остального мира.

   Вот,  например, план полета. Для думающих людей он явно  означает  план

расчета  полета.  План  полета  -  это определенный  порядок,  дисциплина,

обязательство  перемещаться по небу с целью. Полет  без  этого  плана  для

любого  рационального человека - это полет, лишенный порядка,  дисциплины,

ответственности  и цели. Температура масла - семьдесят  пять  градусов  по

Цельсию:  Чувствуешь  себя неплохо, когда на Стреле установлен  охладитель

масла.

   Но  для  Федерального Управления Авиации, по-моему, план полета  -  это

план  совсем не для полета. А просто форма ФУА 7233-1. План полета - всего

лишь  листок  бумаги величиной пять на восемь дюймов, который  заполняется

для  оперативности  при  поиске и спасении  на  случай  задержки  прибытия

самолета  в  пункт назначения. Для осведомленных план полета - это  листок

бумаги. Неосведомленные верят, что план полета - это план расчета полета.

   Проверив,  что  двигаюсь на запад от Чейинн, я  вспоминал  сообщение  в

колонке  новостей:  "Сегодня реактивный грузовой самолет  переехал  легкий

тренировочный аэроплан Цессна, припаркованный и привязанный  в  аэропорту.

На Цессну, раздавленную в лепешку, не был заполнен план полета:"

   Незаполненный план полета, на газетном языке значит: "Виновен.  Причина

аварии. Получил по заслугам".

   Почему  Федеральное  Управление Авиации  не  ознакомило  газетчиков  со

значением  термина план полета? Не потому ли, что Управление хочет,  чтобы

они верили, что каждый, кто не запросил службу розыска и спасения по форме

7233-1, является виновником и причиной аварии? Поразительно, как удобно  в

момент  происшествия напомнить журналистам, что легкий аэроплан не  был  в

плане  полетов,  или еще лучше, когда они спросят: "У маленького  самолета

был  план  полета?", ответить неохотно, с болью: "Ну,  господа,  нет.  Нам

очень  неприятно  говорить об этом, но на маленький  самолет  план  полета

заполнен не был".

   Уже  не  оставалось  и двух минут до наступления события,  относительно

которого  у  меня  не было ни малейшего предчувствия. Курс  289  градусов.

Высота  12  460 футов. Но я продолжал размышление о словах. Их так  много,

так  много ярлыков и терминов, тщательно подобранных официальными  лицами,

что  подозрительные  пилоты могли бы посчитать их за  хитро  расставленные

ловушки для граждан, научившихся летать частным образом.

   Диспетчерская  вышка,  оператор воздушного движения.  Откуда  появились

эти  названия.  Они  ничего  не контролируют, ничем  не  управляют.  Люди,

сидящие  в  этой  вышке, беседуют с пилотами, сообщают им летные  условия.

Каждую мельчайшую операцию по контролю и управлению выполняют летчики. Так

что, семантическая деталь нисколько не важна?

   Сколько  раз вам приходилось слышать от нелетающих: "На вашем аэродроме

нет диспетчерской вышки? Разве это не опасно"? Вообразите себе их чувства,

когда  в официальной терминологии они найдут для аэродрома без контрольной

вышки   термин   неуправляемый   аэропорт!   Попытайтесь   это   объяснить

корреспондентам газет.

   Слова  сами по себе говорят, что несчастного случая можно ждать  каждую

минуту, вибрирующие самолеты будут падать с неба на школы и детские  сады.

А  вот  описание  миллионов и миллионов взлетов, такой  взлет  совершается

каждый  день  и  каждую минуту. "Легкий самолет поднялся с  неуправляемого

аэропорта, без радиосвязи, без плана полета".

   Авиатрасса  звучит подобно автомобильной трассе, как будто  это  ровное

место на земле, где быстро и компактно мчатся автомобили. На самом же деле

авиатрасса - это некий коридор воздушного пространства, в котором самолеты

должны  лететь по-возможности ближе друг к другу, иначе это было  бы  небо

без границ.

   Эшелон.  Очень технический авторизованный термин, описывающий  систему,

которая  в  самом  лучшем случае гарантирует, что каждое  столкновение  на

средней высоте произойдет под углом менее чем 179 градусов.

   Обзор  других  самолетов.  Это тоже совсем просто.  В  любом  обществе,

.b*   '   "h%,   в  доверии  человеку,  в  любой  цивилизации,   требующей

гарантированной  защиты  от  падающих  с  неба  консервных  банок   вместо

индивидуальной  заботы,  система обзора смущает отсутствием  благородства.

Почему? Так проще, вот и все.

   Мое  время  закончилось,  я летел точно на  высоте  12  470  футов,  на

тридцать   футов  ниже  предписанного  эшелона  для  полетов  в   западном

направлении. Я находился на трассе Виктор 138, на пути от Чейинн к Мэдисон

Боу, над штатом Вайоминг.

   Другой  самолет тоже был на трассе Виктор 138, тоже на  высоте  12  470

футов,  но  он  летел в направлении, которое вывело бы его  носовую  часть

через  воздушный  винт  моей Стрелы, через кабину  и  задний  фюзеляж,  а,

следовательно,  и  через ось руля направления в пустое  пространство.  Еще

один самолет летел на тридцать футов ниже - на неправильной высоте. У меня

было  преимущественное право на занятие этой трассы, но у  него  -  С-124,

который   тогда  был  одним  из  самых  крупных  четырехмоторных  грузовых

самолетов в мире.

   Мы  со  Стрелой  решили  не спорить о правах, и осторожно  повернули  с

трассы. Мы убедились, что 124-й - на самом деле огромный самолет.

   Я  был  поражен.  Почему  этот человек, профессиональный  пилот,  пилот

Военно-Воздушных Сил занял МОЮ высоту! Он же не на своей высоте!  Двигаясь

на   восток,   он   занял   высоту  западного   направления.   Как   может

профессиональный пилот в таком гигантском самолете так сильно ошибаться?

   Конечно  же,  мы  не  ускользнули в последнюю  минуту.  124  достаточно

громадная туша, чтобы ее нельзя было увидеть задолго до последней  минуты.

Но  все  же  это случилось, и прямо на моей высоте сотни тонн  алюминия  и

стали летели в неверном направлении.

   Если   бы   я  был  увлечен  изучением  своей  карты,  и  этот   гигант

действительно  пустил  Стрелу по воздуху, нет и тени  сомнения  по  поводу

сообщения,  которое  появилось бы в газете. После объяснений  о  том,  как

Стрела  была стерта в порошок обтекателем малого крыла грузового самолета,

и  небольшого  красочного описания столкновения, в новостях  появилось  бы

заключение  следующего  характера: Представители  Федерального  Управления

Авиации выразили сожаление по поводу случившегося и сообщили, что на малый

самолет не был заполнен план полета.

 

 

 

 

 

                 С масляным манометром - через всю страну

   Возникало  ли  у  вас когда-нибудь ощущение, что всем  вокруг  известно

нечто, о чем вы не имеете ни малейшего понятия? И для всего мира это нечто

-  вещь  вполне само собой разумеющаяся, вы же о ней слухом не  слыхивали,

как  будто  бы  пропустили Большой Небесный Инструктаж или что-то  в  этом

роде.

   Одним  из  ключевых  пунктов Большого Небесного Инструктажа,  очевидно,

был  вопрос  о том, что на старых аэропланах от побережья до  побережья  в

Северной  Америке не летают. Речь шла, разумеется, о тех, кто находится  в

своем  уме.  И  тут  вдруг  является старина Бах, который  на  Инструктаже

отсутствовал.

   Мне  очень хотелось завести себе Детройт Паркс Р-2А - скоростной биплан

с  открытой  кабиной. Я нашел такой самолет в Северной  Каролине  и  решил

выменять  его  за  свой Фэйрчайлд-24, который находился в  Калифорнии.  На

первый  взгляд, логичнее всего было бы отправиться в Северную Каролину  на

Фэйрчайлде,  там  его  оставить,  взять  биплан  и  на  нем  вернуться   в

Калифорнию.  Правда ведь? Однако если это звучит логично и с  вашей  точки

зрения, значит Большой Небесный Инструктаж мы с вами прогуляли вместе.  Ну

что  ж,  стало  быть мы относимся к тем самым двум процентам человечества,

которые составлены вечно всюду опаздывающими субъектами.

   Итак,  не  придумав  ничего лучшего, я полетел  на  своем  моноплане  в

Kамбертон,  Северная  Каролина. Снабженный  множеством  приборов,  которые

исправно  жужжали  в  кабине,  самолет с  ровным  урчанием  и  без  особых

трудностей  проделал  этот  перелет. А затем  я  променял  его  на  этакую

трещотку - ревущий, хрюкающий, насквозь продуваемый всеми ветрами биплан с

одним-единственным  заслуживающим доверия прибором - масляным  манометром.

Ни о каком электрооборудовании, не говоря уже о радио, этот доисторический

экземпляр  никогда  не  слыхал  и, кроме того,  чрезвычайно  подозрительно

относился  к  любому  пилоту, который учился летать  не  на  JN-2  или  на

Американском Орле.

   Во  время  Инструктажа, я уверен, обсуждался и следующий аспект:  чтобы

посадить  старый биплан при боковом ветре. на полосу с твердым  покрытием,

необходимо  быть  воистину могучим авиатором. Что и  объясняет,  почему  в

Крисчент  Бич,  Южная  Каролина, при повороте во  время  руления  я  вдруг

услышал  донесшийся откуда-то снизу крайне неприятный  хруст.  После  чего

правое  колесо шасси отвалилось, а правое нижнее крыло свернулось в этакий

замысловатый   крендель.  Потом  я  немного  послушал   отдаленный   рокот

Атлантического  океана, а позже - после наступления  темноты  -  печальный

стук  дождя. Он барабанил по жестянке ангара, в котором стояла  моя  груда

обломков. Пролететь мне оставалось всего лишь каких-нибудь двадцать  шесть

сотен  миль.  Эх, выпить бы ядовитого зелья из болиголова или броситься  в

море с высокого моста. Но мы - не попавшие на Инструктаж - так беспомощны,

что,  видимо, заслуживаем жалости, и потому, несмотря ни на какие лишения,

нам  все  же  удается кое-как проползти по жизни. Жалость  в  этом  случае

исходила от предыдущего хозяина Паркс по имени Ивендер М. Бритт, хранителя

неиссякаемого источника южного гостеприимства.

   -Не  переживай,  Дик, - сказал он, когда я позвонил  ему,  -  я  сейчас

приеду  и привезу полный комплект запчастей для шасси. - Кстати,  и  крыло

запасное имеется. Не волнуйся, я уже выезжаю.

   А  вместе  с  ним  сквозь  дождь  явился  и  полковник  Джордж  Карр  -

странствующий  пилот,  боевой  летчик,  командир  эскадрильи,  реставратор

старинных аэропланов.

     это  все?! - произнес Карр, когда увидел мою развалину. - А я-то  я

подумал,  у тебя и вправду что-то поломалось. Вендер мне такого наговорил.

Давайте-ка  разберемся с этим домкратом, и завтра ты у нас  уже  будешь  в

небе!

   Ассоциация  любителей антикварных аэропланов подставила надежное  плечо

одному из своих членов, попавшему в беду, и от Гордона Шермана, президента

председателя  отделения Ассоциации в штатах Северная и  Южная  Каролины  и

Вирджиния, словно из самого Небесного Града, прибыло редкостное  старинное

колесо  от  его аэроплана Орлиная скала. Через несколько дней мы  с  Паркс

были  в  полном  порядке, совсем как в тот день, когда  я  выкатил  его  с

фабрики.  Узнав  кое-что о боковом ветре и полосах  с  твердым  покрытием,

нижайше  поблагодарив  наших благодетелей и получив  от  полковника  Карра

продовольственный паек, мы осторожно отправились в полет длиною в двадцать

шесть сотен миль.

   Итак,  мы  -  тридцатипятилетние ровесники - осторожно  пробирались  на

Запад.  Очень скоро я обнаружил, что первые странствующие пилоты, летавшие

на Паркс и его современниках, были самыми замасленными и самыми замерзшими

людьми  на  всем  белом свете. После каждого приземления  в  поле  или  на

аэродроме  в  ход идет шприц, запускающий густую клейкую смазку  в  каждую

коробку с клапанами. Пять цилиндров, десять коробок. После каждого  полета

в ход идет ветошь, посредством которой вытирается масло с шатунной коробки

и  со  всего,  что находится за двигателем: с защитных очков,  с  ветровых

стекол, с фюзеляжа, с шасси, со стабилизаторов. Вытирать надо быстро, пока

не  застыло. Двигатель Мастер J-6-5 Вихрь - вредное маслянистое  создание.

И,  открывая  каждое  утро капот двигателя, чтобы профильтровать  топливо,

странствующий пилот получает от него в награду липкий аэрозольный плевок в

физиономию - отличительный знак своего призвания в виде масляной пленки.

   Я,  разумеется,  и  прежде знал, что чем выше  поднимаешься,  тем  ниже

температура воздуха. Об этом мне не раз сообщали приборы, установленные на

a ,.+%b e, с которыми мне доводилось сталкиваться прежде. Однако одно дело

-  смотреть  на  стрелку  прибора в секторе "ХОЛОД",  и  совсем  другое  -

ощущать,  как этот самый ХОЛОД шастает по кабине и забирается под  кожаную

летную  куртку,  и,  проникая сквозь неисчислимое  количество  свитеров  и

шерстяных  рубашек, пробирает до самых костей. С этим  аспектом  ХОЛОДА  я

познакомился на собственном опыте. Только забившись поглубже под  ветровое

стекло,  мне  кое-как  удавалось избегать звенящих  ледяных  ножей  ветра,

несущегося  со скоростью сотни миль. Сидеть же, скрючившись над штурвалом,

на протяжении трех часов кряду - занятие менее чем приятное.

   В  самом  начале  знакомства  с  Паркс мне  открылся  самый  великий  и

основополагающий факт. Мы летели на запад в первые дни весны 1964 года,  и

я   осознал:  наслаждение  полетом  над  землей,  обратно  пропорционально

скорости, с которой ты над нею пролетаешь. Над лугами Алабамы я  в  первый

раз  увидел,  что каждое дерево весной - это ярко-зеленый фонтан  листьев,

брызнувших навстречу солнцу. Луга иногда похожи на укатанные площадки  для

игры  в  гольф  самых престижных клубов страны, и мне с  трудом  удавалось

сдерживать  себя  от  того,  чтобы  приземлиться  и  в  свое  удовольствие

поваляться  в  этой нетронутой яркой траве. Паркс отнюдь не был  абсолютно

уверен в моем праве быть его пилотом, но тем не менее время от времени  он

демонстрировал  мне виды своего мира - такого, каким он был  тогда.  Фермы

проплывали  под нами чередой - продуваемые всеми ветрами, каждая  -  оплот

бытия  в  тупике грунтовой дороги, царящий над своими полотнищами полей  и

лесов  точно  так  же,  как в те времена, когда  Паркс  был  новеньким,  и

созерцал  все  это впервые. Во дворах ферм стояли автомобили  и  грузовики

1930  года,  на лугах паслись коровы 1930 года, и сам я на какое-то  время

превратился  в  замерзшего  и промасленного Базза  Баха  -  странствующего

пилота в девственном пространстве нетронутых небес. Иллюзия была настолько

хороша, что казалась правдой.

   Но  как  только  я отвлекся на минуту, чтобы сделать заметку  в  уголке

маршрутной  карты.  Паркс  весьма  явственно  продемонстрировал  мне  свой

ревнивый  нрав. Ровно и монотонно ревел двигатель. Я взглянул в сторону  и

написал  на  карте: "Деревья - зеленые фонтаны". В тот миг,  когда  кончик

карандаша  заканчивал  выводить  ":ны",  двигатель  взревел  погромче,   в

расчалках взвыл ветер. Резким движением я вскинул голову и увидел огромную

царственную  землю  -  она спешила мне навстречу, чтобы  меня  уничтожить.

Тихий мягкий голос произнес:

   -Летишь  со мной, будь добр - лети, а не делай какие-то там  заметки  и

не раздумывай о вещах посторонних.

   Да,  надуть  Паркс управлением без рук было невозможно,  и  каждая  моя

попытка  отвлечься от ее насущных нужд неизменно заканчивалась  совершенно

непредсказуемым фортелем с ее стороны.

   Часы  сплетались в длинные дни полетов. Подо мной неторопливо проплывал

облик  американского  юга.  Трехчасового  полета  было  достаточно,  чтобы

ветровое стекло передней кабины покрылось изрядным слоем масла и грязи, но

пять  цилиндров Вихря продолжали громыхать, не пропуская ни одного  такта.

Когда Паркс сочел, что я уже созрел для обучения, он рассказал мне кое-что

о людях.

   -Держись  подальше от больших городов, - говорил он, -  в  маленьких  у

людей  есть  время быть открытыми, дружелюбными и очень добрыми.  Загляни,

например,  в  Рэйвилл,  штат Луизиана. Приземлись на  закате  в  крохотном

аэропорту.  Подрули к короткому ряду ангаров. Заправочная колонка.  Никого

вокруг.  Заглуши двигатель у вывески "Авиаобслуживание Адамса" - там,  где

стоит  гусеничный  трактор  Грумман, а  на  стене  висит  большой  красный

огнетушитель. Выберись из кабины, потянись и начни вытирать масло.  И  тут

вдруг появится пикап и кто-то крикнет: "Эй, привет!"

   На  дверце  грузовичка  написано: "Авиаобслуживание  Адамса",  из  него

выглядывает улыбающийся водитель в старой фетровой шляпе с загнутыми вверх

полями.

   -Подумал,  у вас Стиэрман, когда вы пролетали над моей фермой,  но  ваш

слишком  маленький, чтобы быть Стиэрманом, и звук двигателя  не  похож  на

$"%ab( двадцатый. Что это у вас за машина?

   -Детройт-Паркс. Почти такой же, как Крайдер-Рэйснер 34, знаете?

   Завязался  разговор  об  аэропланах, и  этот  человек  оказался  Лайлом

Адамсом, владельцем компании, занимавшейся обработкой посевов. Когда-то он

объезжал диких лошадей, разводил бульдогов, был летчиком чартерных рейсов,

доставлявшим  любителей  рыбной ловли и охоты в  нетронутые  уголки  дикой

природы.  На  протяжении всего обеда Адаме говорил о полетах  и  встречных

ветрах,  крутых поворотах во время руления, задавал вопросы и  отвечал  на

мои.  Он  пригласил  замерзшего, промасленного странника  к  себе  в  дом,

познакомил с семьей, показал фотографии самолетов и мест, в которые на них

летал.

   На  следующее  утро  в  пять  тридцать  он  приехал,  чтобы  пригласить

аэронавта на завтрак, а потом помог ему завести двигатель. Еще один взлет,

прощальное  покачивание крыльями и долгие холодные часы  в  острых  вихрях

ветра,  в  негреющем  утреннем  свете медленно  всползающего  на  небосвод

солнца.

   Вдоль  шоссе  номер восемьдесят мы пролетели несколько сотен  миль  над

девственными  просторами  западного Техаса,  двигаясь  большей  частью  на

высоте  пяти  футов  над абсолютно пустынной дорогой,  чтобы  укрыться  от

вездесущего  встречного  ветра. Большая земля -  вот  она,  всегда  здесь,

всегда ждет и наблюдает за каждым движением винта, того аэроплана, который

осмелился пересечь ее. Я вспомнил о своем пищевом НЗ и о канистре с  водой

и порадовался тому, что они у меня есть.

   Впереди  маячила гроза, раскинувшаяся на вершине косого  столба  серого

ливня.

   -Впереди  приключение,  - сообщил я Паркс, потуже  затягивая  привязные

ремни.

   Я  мог  свернуть вправо и полететь вдоль железной дороги,  избежав  тем

самым  встречи  с  дождем. А мог полететь налево - вдоль  автострады  -  и

прорваться сквозь него. Я всегда считал, что нужно поднять перчатку,  коль

скоро тебе ее бросили, и мы продолжили свой путь над шоссе. Как раз в  тот

момент,  когда я закончил привязываться, и первые капли дождя  ударили  по

ветровому  стеклу,  заглох двигатель. Это было  уже  слишком.  Я  принялся

судорожно  думать, и, когда нас резко занесло вправо, мысли мои  почему-то

сосредоточились на аварийном комплекте. Очень уж пустой выглядела пустыня.

Вихрь  же  судорожно хватал воздух, фыркал и задыхался. Индикатор  наличия

топлива  светился, смесь хорошая, горючего в баке много. Магнето. Промокли

магнето. Переключил на правое магнето, и Вихрь прекратил кашлять заработав

ровно  и  без  сбоев. Левое - он снова замирает. Быстро  включаем  правое.

Карта,  карта, где же карта? Так, ближайший город: (в расчалках  нарастает

рев  ветра):  Фабенс,  штат Техас, и двадцать миль  на  запад:  отсюда  до

Фабенса   (теперь   ветер  уже  буквально  визжит):  только   не   сейчас,

самолетик!!! Я же просто в карту заглянул! Все нормально! Меняем курс.  До

Фабенса  -  двадцать  миль,  и если я полечу  над  железной  дорогой,  она

повернет налево: (ветер затихает, становится спокойным и мягким, по  карте

поползли  тени):  О'кей! Только без сцен - здесь  не  место  и  не  время!

Пустыня внизу, неужели не понятно? Камни кругом. Хочешь без крыла остаться

или без колеса?

   Паркс настроился лететь над железной дорогой, но каждый раз, когда  мне

хотелось  напугать себя, я перебрасывал переключатель магнето в  положение

"левое"  и  слушал, как задыхается и умолкает двигатель. Прошло  несколько

минут  и  я  с облегчением приземлился на песке близ Фабенса, штат  Техас.

Расстелив под крылом спальный мешок и парашют, я положил под голову куртку

вместо подушки и уснул без снов.

   К  утру  магнето высохли и были готовы к работе, а работой был  перелет

через пустыню протяженностью в семьсот миль. Действительно, в нашей стране

много  песка. И гор. И выжженной солнцем травы. И железнодорожные  рельсы,

прямые, как упавшие сосны, упираются в горизонт.

   Когда  мы пересекали границу Аризоны, левый маг начал жаловаться снова.

И  мы  проделали  на  правом  магнето пятьсот миль  между  артиллерийскими

/.+(#.-  ,(, расположенными к югу от Феникса, и прорвались сквозь  пыльную

бурю  над Юмой! Вышло так, что левое магнето вовсе меня не напугало!  Если

одно магнето выходит из строя, то двигатель может работать на другом. Если

бы  отказало  правое  магнето, я бы приземлился на восьмидесятом  шоссе  и

воспользовался аварийным комплектом. Возле Палм Спрингс в Калифорнии левый

маг  заработал снова. Должно быть, он отказывает, если перегревается. Надо

его немного охладить, и все будет в порядке.

   -Почти дома, - подумал я.

   -Почти дома, - сказал я Паркс. - Теперь уже недалеко.

   Но   к   западу  от  гор  шли  штормы  с  дождем  и  сильными  ветрами,

продувавшими  долины.  Если  бы у меня был  сейчас  мой  Фэйрчайлд  с  его

приборами  и  радио!  Мы  с  Паркс попробовали  пройти  возле  Джулиан,  и

поплатились за свою неповоротливость, будучи отброшенными назад в пустыню.

Мы  попытались  пройти через коридор к Сан-Диего,  и  впервые  в  жизни  я

двигался назад, когда указатель скорости показывал семьдесят миль  в  час.

Мрачное чувство возникает, когда для уверенности то и дело поглядываешь на

указатель  скорости,  чтобы убедиться, что это  происходит  наяву.  Однако

единственным, уверенность в чем сделалась непоколебимой было то, что Паркс

просто не в состоянии пробиться на Запад против ветра. Двинулись дальше на

север, навстречу длительной и личной битве с долиной у Бэннинга и с  горой

Маунт-Сан-Джакинто.

   -Ну  и здоровая же ты! - думал я, разглядывая гору, заснеженная вершина

которой  была  окутана  штормовым облаком. Мы  сделали  еще  одну  попытку

прорваться  сквозь  дождь, и в этот раз рассерженные на  горы  магнето  не

обращали на потоки воды никакого внимания.

   Все  же  это  был  полет,  полет  и полет,  до  тех  пор,  пока  мы  не

приземлились на скользкой от дождя полосе в Бэннинге.

   Через  час, отдохнувший и готовый продолжать битву, я увидел просвет  в

облаках  на западе над низкой грядой холмов. Мы взлетели и снова попали  в

дождь  -  дождь,  похожий на россыпь стальной дроби, и  дождь,  вымывающий

замасленные очки до чистоты хрусталя. И вихри над холмами вновь заставляли

двигатель   останавливать  время,  и  отрицательное  ускорение  вытягивало

топливо из карбюратора.

   Внезапно  все  закончилось. Последняя гряда холмов осталась  позади,  а

впереди  были облака, рассеченные устремленными вниз гигантскими  полосами

солнечного  света.  Как будто мы достигли, наконец, Земли  обетованной,  и

было  принято решение, что малыш Паркс довольно тяжело повоевал сегодня  и

показал  себя  с  наилучшей стороны, а потому борьба  больше  ни  к  чему.

Наступил  один из моментов, которые запоминаются летчикам навсегда,  когда

после  серого, свистящего стальными пулями дождя наступает солнечный свет;

после  бешеного  вихря - подобная зеркальной глади успокоенность  воздуха,

после  величественных нахмуренных гор и яростных туч - маленький аэропорт,

последняя посадка и дом.

   Пропустите  этот  Большой  Инструктаж на небе,  и  вам  придется  самим

открывать  полеты  от побережья к побережью на старых аэропланах.  И  если

никто не подскажет, учиться вам придется у самого самолета.

   Каков  урок?  На  старых  бипланах с открытой кабиной  можно  совершать

тысячемильные  перелеты, знакомиться со своей страной  и  с  жизнью  самых

первых  летчиков, которым обязана своим существованием авиация. И узнавать

кое-что  о  себе самих. И, вероятно, что-то еще, о чем не  говорят  ни  на

каких Инструктажах.

 

 

 

 

 

                        Самолет - всего лишь машина

   Самолет  -  это машина. Он не может быть живым. Равно как не  может  он

желать, или надеяться, или ненавидеть, или любить.

   Машина,  которая называется "самолет", состоит из двух основных частей,

(,%-c%,ke  "двигателем"  и "планером", каждая; из которых  изготовлена  из

самых  обычных  машиностроительных материалов.  Никаких  таинств,  никакой

магии, никаких заклинаний не используется для того, чтобы заставить  любой

самолет  летать.  Он  летает  в соответствии с известными  и  непреложными

физическими законами, которые не могут изменяться ни по каким причинам.

   "Двигатель", говоря коротко, есть кусок металла определенной  формы,  в

определенных   местах  которого  просверлены  соответствующие   отверстия,

укреплены   необходимые  пружины  и  клапаны,  установлены  подшипники   и

передающие валы. Он отнюдь не оживает вследствие того, что его монтируют в

передней  части  планера.  Вибрации же, которые  он  производит  во  время

работы,  обусловлены ускоренным сгоранием топлива в его цилиндрах, работой

его движущихся частей и силой, которую создает вращающийся винт.

   "Планер"  есть  некоторое  подобие  клетки,  построенной  из  стального

проката и дюралюминиевых листов. Листовой металл, ткань, провода и  тросы.

Гайки  и  болты. Планер изготавливается в строгом соответствии с расчетами

авиаконструктора  -  человека очень мудрого и  практичного,  который  этим

зарабатывает  себе  на жизнь и отнюдь не склонен безумствовать  в  истерии

эзотерического мумбо-юмбо.

   В  самолете нет ни одной детали, для которой не существовал бы  чертеж.

Ни  одной  части,  которую  невозможно было  бы  разобрать  на  простейшие

пластины,  отливки и кованые детали. Самолет был изобретен. Он  не  "обрел

бытие",  и  никогда  не  входил в жизнь. Самолет - такая  же  машина,  как

автомобиль, как мотопила, как сверлильный станок.

   Возможно, кто-нибудь - вероятнее всего, начинающий летчик. - курсант  -

станет утверждать, что самолет - воздушное создание и потому имеет в  себе

особые силы, которых нет у сверлильного станка?

   Чушь.  Самолет  -  не  создание  вовсе. Он  -  машина.  Слепая,  немая,

холодная  и  мертвая.  Все  силы доподлинно  известны.  -  Миллионы  часов

исследований  и летных испытаний раскрыли нам все, что только  может  быть

известно  о  самолете.  Подъемная сила, тяга, сопротивление.  Углы  атаки,

центры    давления,   соотношение   необходимой   мощности   и   реальной,

сопротивление увеличивается пропорционально квадрату скорости.

   Однако  встречаются все же летчики, которые почему-то  хотят  верить  в

то,  что  самолет  - живое существо. Но вы - вы не верьте.  Это  абсолютно

невозможно.

   Взлетные   характеристики  любого  самолета,   например,   зависят   от

нагрузки, мощности двигателя, аэродинамических коэффициентов, а  также  от

высоты  местоположения  взлетной  полосы  над  уровнем  океана,  уклона  и

качества  ее поверхности, от скорости и направления ветра. Все  это  можно

точно  измерить и математически оценить, ввести в компьютер, и  он  выдаст

точное значение минимально необходимой для взлета длины полосы.

   Ни   в   одном  техническом  руководстве  вы  не  найдете  ни   единого

предложения,  ни единой фразы, ни одного слова, ни одного  самого  слабого

намека  на  то,  что  рабочие  характеристики  машины  могут  меняться   в

зависимости  от  чаяний  пилота и его надежд, его  мечтаний,  его  доброго

отношения  к  своему  самолету. Сейчас для вас критически  важно  об  этом

знать.

   Рассмотрим пример. Вот летчик. Зовут его, скажем: м-м-м: ну,  допустим,

Эверетт  Донелли.  И  допустим, он учился летать на  7АС  Аэронка-Чемпион,

номер 2758Е.

   Прошло  время  и Эверетт Донелли стал, скажем, штурманом на  авиалиниях

компании  "Юнайтед Эйрлайнз". Потом он стал капитаном и ради забавы  решил

разыскать  тот  Чемп,  на  котором когда-то учился  летать.  Допустим,  он

расспрашивал людей и писал письма, полтора года летал по всей стране  и  в

конце  концов  обнаружил  останки машины  с  номером  2785Е  в  развалинах

рухнувшего ангара заброшенного аэропорта. Допустим, два года у  него  ушло

на  то,  чтобы восстановить самолет, собственными руками перебрав  его  по

винтику, изготовив все, чего недоставало и что было безнадежно повреждено.

Ну  а  после этого он, наверное, пять лет летал на своем Чемпе и  отклонил

далеко не одно очень выгодное предложение его продать. Вероятнее всего, он

a.$%`& + свою машину в идеальном состоянии, потому что это была часть  его

жизни,  которую  он очень любил. И, разумеется, любовь к жизни  заставляла

его любить и ту ее часть, которой был самолет.

   А  теперь  давайте  предположим, что однажды Эверетту пришлось  сделать

вынужденную  посадку на заснеженной площадке высоко в горах из-за  разрыва

маслопровода.  Допустим, он залатал маслопровод,  долил  масло  из  банок,

которые всегда имел при себе в полете и собрался взлетать.

   А   вот   теперь  давайте  будем  читать  очень  и  очень  внимательно.

Предположим, что если бы Эверетту Донелли не удалось в тот раз подняться в

воздух, он бы замерз в горах и труп его был бы захоронен под толстым слоем

снега,  выпавшего  во время бурана 8 декабря 1966 года. Поскольку  никаких

дорог  в той части горного массива, предположим, нет, равно как нет там  и

ни  малейших признаков цивилизации. И еще скажем, что площадка, на которой

Эверетт приземлился, окружена плотным кольцом шестидесятифутовых сосен.  И

ни малейшего ветерка, ни дуновения.

   Я  предложил  вам рассмотреть ситуацию. Теперь давайте введем  исходные

данные  в  компьютер вместе с характеристиками данного конкретного  Чемпа,

высотой  места  над  уровнем  океана, типом почвы  и  состоянием  снежного

покрова на той площадке в тот день. Некоторое время компьютер подсчитывает

и  в  конце  концов выдает окончательный результат: минимально необходимое

расстояние   для   преодоления  при  наборе  высоты  препятствия   высотой

шестьдесят   футов   составляет  1594  фута   при   условии   безупречного

пилотирования.

   Эверетт Донелли, вероятно, вполне представлял себе ситуацию, хотя и  не

мог рассчитать все с такой же точностью, как компьютер, но, измерив шагами

расстояние  от  точки  возможного  начала  разгона  до  основания  стволов

деревьев,  получил  1180 футов. Если откатить машину  немного  назад,  так

чтобы  ее  хвост оказался между двумя деревьями, можно выиграть  еще  семь

футов. 1180 или 1187 - разница небольшая, вследствие которой ровным счетом

ничто   не   меняется.  Площадка  на  407  футов  короче,  чем  минимально

необходимо.

   А  теперь  давайте рассмотрим некоторые факты, которые не  могут  иметь

никакого отношения к разбегу при взлете Аэронки-Чемпиона номер 2758Е.

   Допустим,  Эверетт  Донелли  знает о надвигающемся  буране  и  реальной

перспективе  гибели от холода в изуродованном самолете. Все это  неминуемо

случится, если он не сможет взлететь с первого раза.

   Он  вспоминает  тот  день, когда впервые увидел этот солнечно-желтый  с

багрянцем  забрызганный  грязью Чемп на летном поле  в  Пенсильвании,  где

после  войны он учился летать. Он вспоминает, как все лето напролет и  все

выходные работал, чтобы заплатить за курсы.

   Он  вспоминает пятнадцать тысяч летных часов и то, как вновь нашел этот

Чемп под обломками ангара.

   Он  вспоминает годы, ушедшие на восстановление машины, и  первый  полет

Джин  Донелли  на этом самолете. И еще то, что ни на какой другой  машине,

кроме Чемпа с номером 2758Е она летать не согласится.

   Он  вспоминает  самый  первый полет своего  сына  и  самый  первый  его

самостоятельный полет - в день, когда мальчишке исполнилось шестнадцать.

   И  он  запускает двигатель и садится в кабину, дает полный газ, и  Чемп

начинает  двигаться в направлении противоположного конца площадки,  потому

что пришло время отправляться домой.

   Поверьте, все, что было сказано выше о самолетах - чистейшая правда.  И

проведенное  мною  коротенькое  исследование  было  выполнено  безупречно,

поскольку  в нем сконцентрировался весь опыт самолетостроения,  начиная  с

того  времени,  когда человек впервые поднялся в воздух  на  самолете.  Не

существует  ни  одной  теории, которая не была бы  практически  опробована

авиаинженерами и авиаконструкторами.

   И  все теории, и все факты утверждают, что всякая попытка взлететь  при

дистанции  разбега  на  407  футов короче, чем  необходимо,  для  Эверетта

Донелли  смертельна. Лучше вырыть яму и попытаться пережить  буран.  Пусть

лучше ураганный ветер разнесет самолет на части. Тогда хотя бы пилот может

/./`.!."  bl выбраться из диких гор пешком. Все, что угодно -  лучше,  чем

попытка преодолеть заведомо непреодолимое препятствие.

   Как мы уже убедились, самолет есть машина. Это не мои измышления, и  не

моя  прихоть.  Я  вообще тут ни при чем, ибо таково  утверждение  десятков

тысяч блестящих умов, подаривших человечеству искусство и скорость полета.

А  я  всего лишь задался целью выяснить, верит ли хотя бы один из них, что

самолет  есть  нечто  большее  чем просто  машина.  Но  в  тысяче  книг  и

полумиллионе  страниц схем, чертежей и формул нет ни  слова,  оставляющего

хотя  бы  слабую  надежду на ошибочность моих расчетов  необходимой  длины

разбега  для самолета Эверетта Донелли там, на крохотном плато среди  гор.

Никто,  ни единый голос, не намекает на то, что при определенных  условиях

летчик,  который любит свой самолет, может заставить машину  на  несколько

мгновений   ожить   и  испытать  ответную  любовь  к  своему   пилоту,   и

продемонстрировать ее, свершив маленькое летное чудо. Ни единого слова  об

этом нигде.

   Компьютер  сформулировал  окончательный  приговор:  необходимый  разбег

должен равняться 1594 футам. Это - абсолютный минимум.

   Уверяю  вас,  ошибки  здесь  нет.  Ни  под  каким  видом  Чемп  не  мог

преодолеть  стену  этих  деревьев.  Это было  просто-напросто  невозможно.

Согласно  расчетам,  самолет  должен был врезаться  в  деревья  на  высоте

двадцати  восьми  футов  от  поверхности земли,  набрав  к  этому  моменту

скорость  в  пятьдесят  одну милю в час. Сила удара по  главному  несущему

лонжерону  правого крыла в семидесяти двух дюймах от центроплана  была  бы

достаточной для того, чтобы сокрушить главный и задний лонжероны. Смещение

центра  тяжести  заставило бы самолет перевернуться  и  зарыться  носом  в

землю.  Сила  удара  об  землю превзошла бы допустимые  нагрузки  на  узлы

крепления  двигателя. Двигатель вдавился бы внутрь фюзеляжа, проломив  при

этом  огнеупорную переборку и пробив топливный бак. Брызнувший на  горячие

выхлопные  патрубки  бензин мигом испарился бы,  а  пламя  из-под  головок

разгерметизированных  вследствие деформации  корпуса  двигателя  цилиндров

подожгло бы эти пары. Через четыре минуты тридцать секунд самолет  был  бы

полностью охвачен пламенем. И неизвестно, хватило бы этого времени на  то,

чтобы  тот,  кто находился в машине, успел прийти в сознание после  удара,

выбраться наружу и удалиться на безопасное расстояние. Последний пункт,  а

именно   степень   достаточности   промежутка   времени   для   выполнения

определенных   действий,   не   описывается   законами   аэродинамики    и

теоретической   механики  сопротивления  материалов  и   потому   является

величиной неопределенной.

   Все  это было описано мною с одной лишь целью: еще раз напомнить вам  о

том,  что самолет, на котором летают - не более чем машина. И как бы нежно

вы  к  нему  ни относились, как бы его ни лелеяли, машиной он и останется.

Самолет суть машина.

   И  потому в то утро я никак не мог увидеть, как Эверетт Донелли садится

на своем Чемпе и подруливает к заправке.

   И я, конечно, не мог ему заявить:

   -Эверетт, ведь ты же - мертвый!

   А он никак не мог рассмеяться в ответ и сказать:

   -Ты  что спятил? Я такой же мертвый, как ты. А ну-ка, поведай мне,  как

это вышло, что я погиб?

   -Ты  совершил вынужденную посадку в горах в сорока двух милях на  север

от  Бартонз-Флэт,  площадка  была только 1187  фугой  длиной,  высота  над

уровнем  океана  -  4530 футов, нагрузка - 6,45 фунта  на  квадратный  фут

площади крыла.

   -А,  да, точно, сесть пришлось. Маслопровод полетел. Но я на него зажим

с  прокладкой  поставил. Потом масла немного долил, взлетел и  даже  домой

успел до урагана. Останься я там - не сладко мне было бы, верно?

   -Но ведь разбег:

   -Ты  уж  поверь! Я когда приземлился дома - посмотрел: в колесах иголки

сосновые застряли. Но старина Чемп иногда проделывает дивные вещи. Если  с

ним хорошо обращаться.

   Это  не  могло произойти. Ни при каких условиях это не может произойти.

И  если вы когда-нибудь услышите о подобном случае с каким-нибудь пилотом,

если  что-то  в  этом роде произойдет с вами - не верьте. Этого  не  может

быть.

                         Самолет не бывает живым.

                Самолет не может знать, что такое "любовь".

                       Самолет суть холодный металл.

                       Самолет - всего лишь машина.

 

 

 

 

 

                          Девушка из давным-давно

   -Я хочу лететь с тобой.

   -Будет холодно.

   -Все равно я хочу лететь с тобой.

     продувать  будет,  и  масло кругом, и шум такой,  что  даже  думать

невозможно.

     знаю,  я  пожалею о том, что на это решилась. Но  все  равно,  хочу

лететь с тобой.

     ночевать придется под крылом, в дождь и в грозу - прямо в грязи.  А

питаться - в крохотных кафе небольших городишек.

   -Знаю.

   -И никаких жалоб. Ни единой.

   -Обещаю.

   Итак,  после несчетного количества дней молчаливых колебаний, моя жена,

наконец, решилась заявить, что желает отправиться в передней кабине  моего

странника-биплана - с ревом и сквозняком - в полет длиной в тридцать  пять

сотен  миль. Через весь гористый Запад и Великие равнины к холмам Айовы  и

обратно в Калифорнию через Скалистые горы и Сьерра-Неваду.

   У  меня вполне были причины на то, чтобы предпринять этот перелет. Один

раз в год тысяча с лишним медленных громыхающих машин - арфоподобных из-за

множества  струн-растяжек,  стоек и распорок, антикварных  принадлежностей

древних небес - слетались отовсюду на травяной ковер в самом центре летней

Айовы. Это было место, где летчики делились друг с другом своими матерчато-

аэролаковыми  радостями и брызго-масляными горестями,  радуясь  встрече  с

друзьями  -  такими же помешанными на аэропланах и в них влюбленными.  Все

эти  люди  -  одна  семья, и я тоже принадлежу к ней. Мне необходимо  было

встретиться  с  ними  со  всеми,  это и  было  причиной,  побудившей  меня

отправиться в путь.

   Бетт  было  гораздо труднее на это решиться. Когда она договаривалсь  о

том, чтобы в течение этих двух недель за детьми присматривали, ей пришлось

признать,  что  она  отправляется со мной, потому что ей  хочется  лететь,

потому что это будет занятно, потому что после она сможет сказать: "Я  это

сделала".  Конечно,  для  принятия решения ей  потребовалось  определенное

мужество,  однако меня не оставляли сомнения относительно того, сможет  ли

она  справиться  с задуманным, ибо я был твердо убежден:  она  понятия  не

имеет обо всем том, с чем ей предстоит столкнуться во время перелета.

   Мне  уже  приходилось  совершать дальний  перелет  на  этой  машине.  Я

перегонял  самолет в Лос-Анжелес из Северной Каролины, через неделю  после

того,  как  купил его у там одного коллекционера старинных аэропланов.  За

тот  полет  со  мной  приключилась одна небольшая авария  и  одна  поломка

двигателя,  в течение трех дней я промерзал буквально до костей,  два  дня

летел  над  пустыней в такую жару, что двигатель грелся почти до предельно

допустимых  температур. Я вступал в сражения с ветрами, гнавшими  аэроплан

назад. Однажды мне пришлось лететь под плотным покровом тяжелой облачности

так низко, что самолет время от времени цеплял колесами верхушки деревьев.

Короче,   в  тот  раз  я  натерпелся  более  чем  достаточно.  Теперь   же

предстоявший перелет был на тысячу миль длиннее, и лететь я должен был  не

.$(-, а с женой.

   -Ты  уверена,  что  желаешь  принять  в  этом  участие?  -  спросил  я,

выкатывая  биплан  из  ангара, когда первые лучи  солнца  из-за  горизонта

коснулись  края  предрассветного неба. Она усердно возилась  со  спальными

мешками, упаковывая что-то в комплект для выживания.

   -Уверена, - бесстрастно ответила она.

   Должен  признаться,  где-то  внутри я был снедаем  жутким  любопытством

относительно того, удастся ли ей совладать со всей этой ситуацией. Ни  ее,

ни  меня  никогда особенно не привлекали приключения в поле  и  жизнь  без

привычных удобств. Нам нравилось читать, время от времени ходить  в  театр

и,  поскольку  я был военным летчиком, летать. Мне нравился мой  аэроплан,

однако  мне  приходилось считаться с его возможностями. Дело  в  том,  что

всего  лишь  за день до вылета я закончил ремонтировать двигатель,  и  это

была  пятая серьезная неисправность за последние пять месяцев. Я надеялся,

что покончил наконец со всеми причинами возможных поломок, но тем не менее

дал себе зарок лететь так, чтобы в случае выхода двигателя из строя всегда

иметь  возможность  спланировать  и приземлиться  на  какой-нибудь  ровной

площадке.  И  я вовсе не был уверен, что нам удастся осуществить  всю  эту

затею с Айовой. Шансы были примерно пятьдесят на пятьдесят.

   Но решимость ее была непоколебима.

   -Вот  теперь-то, - думал я, вдыхая в старенький двигатель оглушительное

чихание его синевато-сизодымной жизни и проверяя показания приборов, -  мы

и  поглядим,  что  за человек та женщина, на которой я  женился  семь  лет

назад.

   Для  Бетт, в здоровенной шубе поверх летного костюма образца 1929  года

прихваченной  привязными  ремнями  к  сиденью  открытой  передней  кабины,

началось испытание. Поток воздуха, отбрасываемый винтом, уже хлестал ее по

лицу.

   Спустя  полчаса,  когда температура окружающего воздуха  опустилась  до

двадцати  восьми градусов (2° С), к нам присоединились еще  два  старинных

самолета  -  монопланы с закрытыми кабинами. Я знал, что в  обеих  моделях

установлены обогреватели. Помахав друзьям, я пристроился к ним  на  высоте

пяти  тысяч  футов и скорости в девяносто миль в час. Я был им  рад:  если

двигатель заглохнет, мы будем не одни.

   Мы шли в нескольких ярдах от них, и мне было видно, что жены пилотов  в

кабинах  были одеты в юбки и легкие блузки. Меня же под кожаной курткой  с

шарфом   била   крупная  дрожь,  и  я  задавал  себе  вопрос:   интересно,

раскаивается Бетт в своем решении или еще нет?

   Несмотря  на то, что расстояние между нашими кабинами составляло  всего

три  фута,  из-за яростного ветра и рева двигателя мы не могли  расслышать

друг друга, даже вопя что есть мочи. Ни радио, ни проводной бортовой связи

у  нас  не  было. Когда нужно было перекинуться словом-другим, приходилось

прибегать  к языку жестов или передавать друг другу вырываемый  ветром  из

рук клочок бумажки с нацарапанными на нем пляшущими буквами.

   И  тут,  в  то самое время, когда я, дрожа, размышлял о том, готова  ли

моя  зачехленная  в кучу одежек жена признать, что сделала  глупость,  она

потянулась за карандашом.

   -Ну  вот,  -  подумал я, пытаясь угадать, что она напишет,  -    меня

довольно!", или "Холодина невыносимая!".

   Вырывавшийся из рта пар дыхания мгновенно уносил ветер. А  может  быть,

просто:

   -Извини меня!

   Все  зависит  от  того, насколько ее одолел ветер и как  глубоко  успел

проникнуть  мороз.  Ветровое  стекло перед нею  было  покрыто  мельчайшими

брызгами  грязного масла. Когда она обернулась, чтобы вручить мне записку,

я  увидел  такие же брызги на ее ветрозащитных очках. Тонкими  пальцами  в

кожаной  перчатке она протянула мне из огромного мехового рукава  записку.

Зажав ручку между колен, я взял измятый клочок бумаги. Мы отлетели от дома

всего  на сто пятьдесят миль - еще не поздно было вернуться и оставить  ее

там. На бумажке было написано одно-единственное слово:

   -Здорово!

   И маленькая улыбающаяся физиономия рядом.

   Бетт смотрела, как я читаю. Когда я поднял глаза, она улыбнулась.

   Ну  и  что  прикажете  делать  с  такой женой?  Я  улыбнулся  в  ответ,

откозыряв ей приложенной к шлему рукой в летной перчатке.

   Через  три  часа, после короткой остановки для заправки,  мы  оказались

над  самым сердцем Аризонской пустыни. Был почти полдень и даже на  высоте

пяти  тысяч футов стояла жара. Шуба Бетт громоздилась на сиденьи  рядом  с

нею  горой, мех на вершине которой трепетал в струе ветра. В миле под нами

расстилалась   ярчайшая  иллюстрация  значения  слова   "пустыня".   Голые

изъеденные  ветром и перепадами температуры камни, мили и  мили  песков  -

абсолютно и безнадежно пустых. Если бы двигатель решил вдруг заглохнуть, с

посадкой на песок не возникло бы никаких проблем. И самолет остался бы  ни

капельки  не  поврежденным. Однако жара внизу была  испепеляющая,  горячий

воздух дрожал и переливался, и я с благоговением вспомнил о канистре воды,

упакованной нами в комплект для выживания.

   И  тут меня вдруг пронзила запоздалая мысль. По какому праву я позволил

своей  жене занять место в передней кабине? Если заглохнет двигатель,  она

окажется  в  пяти  сотнях миль от дома и детей, один  на  один  с  хрупким

крохотным бипланом в самой середине величайшей пустыни Америки. С песком и

змеями,  и  слепящей  белизной солнца, без единой  травинки,  без  единого

деревца  насколько хватает глаз. Каким слепым, бездумным, безответственным

должен   быть   муж,  позволивший  своей  жене  -  совсем  молоденькой   -

подвергнуться  всем  этим  опасностям.  Пока  я  донимал  себя   подобными

размышлениями, Бетт обернулась ко мне и показала рукой в перчатке - "гора"

-  сложив пальцы вместе и направив их вверх. Затем она нахмурилась,  давая

понять, что гора внизу отличается особой неприветливостью, и указала вниз.

   Она  была  права.  Однако  гора выглядела  всего  лишь  немногим  более

сурово, чем вся остальная поверхность мертвой земли под крыльями.

   Правда,  благодаря горе мне удалось найти себе оправдание. Та,  кого  я

так  старался уберечь и укрыть в надежности домашнего уюта, открывала  для

себя мир, рассматривая землю этой страны в ее истинном облике. И пока  она

видела  ее  такой,  пока  во взгляде ее светилась  радость,  а  не  страх,

благодарность а не тревога - я был прав в том, что взял ее с собой сюда. В

то мгновение я радовался тому, что она отправилась в это путешествие.

   Аризона проплывала под нами, и в какую-то минуту пустыня внизу  как  по

мановению  волшебной  палочки  уступила  место  возвышенностям,   поросшим

клочками соснового леса, речушкам и лугам с разбросанными то тут,  то  там

уединенными ранчо.

   Биплан  мягко скользил сквозь небо, но я ощущал некоторое беспокойство.

Что-то  не  то  происходило  с  давлением  масла.  Оно  медленно  упало  с

шестидесяти фунтов до сорока семи. Еще в пределах нормы, однако все  равно

нехорошо  -  давление  масла  в  самолетном двигателе  должно  быть  очень

устойчивым.

   Бетт  спала  у  себя  в передней кабине, ветер перекатывался  через  ее

голову  и теребил шерсть на макушке шубного холма. Я был доволен тем,  что

она  заснула, и сосредоточился на воспроизводимых в уме схемах  устройства

старенького движка, пытаясь вычислить, в чем дело. И тут двигатель  заглох

-  в  двух  тысячах  футов над поверхностью земли.  Образовавшаяся  тишина

казалась чем-то настолько неестественным, что Бетт проснулась, ища глазами

аэропорт, в котором мы, как она решила, приземляемся.

   Аэропорта  не  было.  Мы  были отделены от него  расстоянием  никак  не

меньшим,  чем пятьдесят миль, и чем дольше я сражался с мотором, возясь  с

органами  управления, тем однозначнее осознавал, что до аэропорта  нам  не

дотянуть.

   Биплан  вываливался из неба, довольно быстро теряя  высоту.  Я  помахал

крыльями  нашим  друзьям,  давая понять,  что  у  нас  возникли  некоторые

затруднения. Оба пилота немедленно развернулись и направились  к  нам,  но

сделать они ничего не могли, разве что наблюдать, как мы снижаемся.

   Горы  впереди и сзади были сплошь покрыты лесом. Мы планировали в узкую

$.+(-c, на краю которой стояло ранчо и виднелся окруженный изгородью  луг.

Я повернул к лугу - единственной во всей долине полоске ровной земли.

   Бетт  взглянула на меня, выгнув вверх брови в немом вопросе. Она отнюдь

не  выглядела испуганной. Я кивнул, давая ей понять, что все  нормально  и

что  мы  приземляемся на лугу. Я вполне готов был позволить ей испугаться,

поскольку  сам на ее месте едва ли преминул бы это сделать. Ведь  для  нее

это  была  первая вынужденная посадка. Для меня - шестая. Некоторая  часть

меня критически наблюдала за ее поведением - как она отнесется к остановке

двигателя.  Ведь  если верить газетам, за этим событием всегда  с  роковой

неотвратимостью  следует чудовищная катастрофа и гигантские  заголовки  на

первой полосе.

   Там  было два поля - одно рядом с другим. Сделав один круг над ними,  я

выбрал  то,  которое  показалось мне более  ровным.  Вопросительно  подняв

брови,  Бетт  указала  в  сторону второго  поля.  Я  отрицательно  покачал

головой.  Что  бы ни означал твой вопрос, Бетт, мой ответ  -  нет.  Дай  я

сперва посажу машину, а потом будем разговаривать.

   Быстро  теряя  высоту, биплан скользнул вниз, пересек ограду  и  тяжело

рухнул  на  землю,  один раз подпрыгнул, снова приземлился  и,  трясясь  и

громыхая, покатился по изрытому твердому полю. Я очень сильно надеялся  на

то,  что  ни в одной из колдобин на пути самолета не отдыхала в  блаженной

расслабленности  корова.  Я  заметил нескольких  на  склоне  холма,  когда

заходил  на  посадку.  Прошло  еще  несколько  секунд  и  коровий   вопрос

превратился  в  чисто  умозрительную абстракцию,  потому  что  самолет,  в

последний раз качнувшись, остановился. С невозмутимым спокойствием я  ждал

вопросов  жены, которые должны были возникнуть после ее первой вынужденной

посадки. Я пытался предугадать, что она скажет:

   -"И  это  твоя  Айова?",  или "Ты не знаешь,  где  находится  ближайшая

железнодорожная станция?", или "Что же теперь делать?"

   Подняв на лоб очки, она улыбнулась:

   -Ты что, не заметил аэропорт?

   -ЧТО!!!

   -Аэропорт,  милый. Вон то маленькое поле - неужели ты не видел?  Там  и

конус ветровой торчит.

   Она спрыгнула на землю:

   -Во-о-н там, видишь?

   Там  действительно  возвышалась  мачта  с  конусом.  Единственным  моим

утешением  могло  служить  лишь  то, что  единственная  земляная  взлетно-

посадочная полоса казалась даже более короткой и неровной, чем  поле,  где

мы находились.

   Та  часть меня, которая оценивающе присматривалась к моей жене  -  а  в

тот  миг  часть  эта  была всем мной без остатка -  громко  расхохоталась.

Передо  мной  стояла совершенно незнакомая мне девушка.  Очень  молодая  и

очень  красивая  -  с  лицом,  сплошь вымазанным  маслом,  кроме  светлого

отпечатка  летных очков вокруг глаз - она улыбалась мне озорной и  немного

ехидной улыбкой. Никогда и никем я не был настолько безнадежно, до  полной

беспомощности очарован, как в тот день - этой невероятной женщиной.

   Не  было  никакой  возможности объяснить  ей,  насколько  блестяще  она

прошла  испытание. Экзамен был закончен в тот же миг, а журнал для отметок

- выброшен прочь.

   На  секунду земля вздрогнула, когда самолеты наших спутников пронеслись

над нами на бреющем полете. Мы помахали им, давая понять, что с нами все в

порядке и что биплан цел. Они сбросили записку. В ней говорилось, что если

нам  нужна помощь, мы должны им просигналить знаками, и тогда они  тут  же

сядут.  Я  махнул  им,  чтобы они продолжали свой путь.  Мы  находились  в

хорошей форме, а в Фениксе у меня было несколько друзей-авиаторов, которые

могли  помочь разобраться с двигателем. Монопланы еще раз прошли над нами,

покачали крыльями и исчезли за вершинами гор на востоке.

   В  ту  ночь,  после того, как двигатель был отремонтирован,  состоялось

мое  знакомство с прекрасной молодой женщиной, летевшей в передней  кабине

моего  самолета. В морозной темноте прозрачной ночи мы расстелили спальные

,%h*(, забрались в них - голова к голове, ноги в противоположные стороны -

и,  вглядываясь  в  сверкающий вихрь центра галактики,  толковали  о  том,

каково  оно  -  быть  существами,  живущими  на  краю  такого  немыслимого

скопления солнц.

   Биплан  вернул  меня во времени в его собственный 1929 год.  Окружающие

холмы  стали  холмами 1929 года, и солнца в непостижимой  бесконечности  -

солнцами  1929  года.  Я  узнал, что ощущает  путешествующий  во  времени,

попадая  во  времена, когда не был еще рожден и влюбляясь там  в  стройную

темноглазую красавицу в летном шлеме и ветрозащитных очках. И я понял, что

обратный путь в мою собственную жизнь закрыт для меня навсегда. Мы спали в

ту ночь на самом краю нашей таинственной галактики - прекрасная незнакомка

и я.

   Уже  без  монопланов  рядом, в одиночестве, наш биплан  пророкотал  над

Аризоной  и  оказался в небе штата Нью-Мехико. Перелеты  были  длинными  и

трудными:  четыре  часа  в  кабине, короткая остановка  -  бутерброд,  бак

горючего, кварта масла - и снова полет. В измятых ветром записках, которые

передавала  мне жена, сквозил ум - такой же изысканно-ясный и безупречный,

как ее тело.

   "Солнце  похоже на красный шарик, который выскакивает из-за  горизонта,

словно мальчишка там отпустил ниточку."

   "Оросительные разбрызгиватели ранним утром похожи на пушистые  перышки,

которыми равномерно утыкано все поле."

   Десять  лет  я летал, и десять лет на все это смотрел, но  ни  разу  не

видел,  пока человек, никогда ранее ничего этого не видевший,  не  выделил

для  меня  эти  картинки рамками записок на клочках бумаги, переданных  из

передней кабины.

   "Неправильной формы ранчо Нью-Мехико постепенно переходят  в  шахматную

доску   Канзаса.  А  верхушка  Техаса  проскакивает  инкогнито  где-то   в

промежутке. Ни тебе фанфар, ни вышки нефтяной - никаких отметок."

   "Кукуруза  от горизонта до горизонта. Как миру удается поедать  столько

кукурузы?   Кукурузные  хлопья,  кукурузный  хлеб,   кукурузное   печенье,

воздушная кукуруза, кукурузный пудинг, кукурузное масло, кукурузные чипсы,

кукурукурузаза."

   Время от времени - вполне практический вопрос.

   "Во  всем небе - одно-единственное облако. Почему мы направляемся прямо

к  нему?" Отвечаю пожатием плеч. Она отворачивается и продолжает наблюдать

и размышлять.

   "Занятно  обгонять  поезд,  когда  одновременно  виден  и  тепловоз,  и

хвост."

   Посреди   прерии   возникает  большой  город  и   в   дрожащем   мареве

величественно плывет к нам от горизонта.

   "Что за город?"

   Отчетливо  шевеля губами - чтобы она могла прочитать по их движениям  -

выговариваю название.

   Она  прижимает  к  моему ветровому стеклу бумажку с написанным  на  ней

"ХОМИНИ?" Я отрицательно качаю головой и проговариваю слово еще раз.

   "ХОМЛИКК?"

   Я повторяю еще раз - ветер уносит слово прочь.

   "ЭМЭНДИ?"

   "ОЛМОНДИК?"

   "ОЛБЭНИ?"

   "ЭЙБЭНИ "

   Я  продолжал проговаривать слово - все быстрее и быстрее, менее и менее

четко.

   "ЭЙБИЛИН!"

   Я  кивнул,  и  она принялась глядеть вниз на город под  крыльями,  имея

теперь возможность как следует его исследовать.

   Три  дня  биплан летел на восток, удовлетворенный тем, что ему  удалось

переместить меня в его время и представить этой шустрой юной  леди.  И  ни

разу  больше  двигатель не заглох и не дал сбоя, даже когда на  подлете  к

@йове на него обрушился ледяной ливень.

   "Мы что, собираемся сопровождать эту грозу до самой Оуттумвы?"

   В ответ я мог только кивнуть и вытереть с очков брызги.

   На слете я встретил друзей со всей страны. Жена - тихая и счастливая  -

все  время  была  рядом. Она почти ничего не говорила, но  внимательно  ко

всему  прислушивалась, и ясные ее глаза подмечали каждую мелочь. Казалось,

ей доставляет радость полуночный ветер, трепещущий в ее волосах.

   Через  пять дней мы отправились домой. Меня беспокоил скрытый  страх  -

ведь мне предстояло вернуться к жене, с которой я больше не был знаком.  С

насколько  большим удовольствием я стал бы скитаться по  стране  со  своей

новой женой-возлюбленной!

   Первую  записку  я получил от нее над равнинами Небраски,  после  того,

как мы отлетели от Айовы уже на несколько часов.

   "На  слет  собираются личности. Об этом говорит все -  и  то,  где  они

бывали, что совершили, что знают, что планируют на будущее."

   Потом  она  долго молчала, глядя на два других биплана, с  которыми  мы

возвращались  на Запад, каждый вечер звеном из трех машин  скользя  сквозь

неподвижность пламенеющего заката.

   Наконец пришел тот час - он не мог не прийти рано или поздно - и мы  во

второй  раз  пересекли  горы и пустыни, оставив брошенный  ими  нам  вызов

безмолвно  лежать,  обратясь в бесконечность небес. Последняя  ее  записка

была  следующей: "Я думаю, Америка станет более счастливой  страной,  если

каждый  ее  житель  по  достижении восемнадцати  лет  проделает  воздушное

путешествие над всей ее территорией."

   Наши спутники покачали на прощание крыльями и круто отвернули от нас  в

направлении своих аэропортов. Мы были дома.

   В  очередной раз биплан вернулся в свой ангар. Мы сели в машину и молча

поехали  домой.  Мне было грустно, как бывает грустно  всякий  раз,  когда

закрываешь прочитанную книгу и неизбежно прощаешься с героиней, в  которую

успел  влюбиться.  Не  важно, настоящая она или нет,  просто  хотелось  бы

побыть с ней подольше.

   Я  вел  машину,  она  сидела рядом. Но через несколько  минут  все  это

должно  было  закончиться.  Разметанные  полуночным  ветром  волосы  будут

собраны  в  аккуратную прическу, и она снова сделается центром  приложения

запросов  своих  детей.  Она  вновь  войдет  в  мир  домашнего  уюта,  мир

повседневности, в котором ни к чему разглядывать что-либо ясными  глазами,

незачем   ни   рассматривать  сверху  пустыню  и  горы,  ни  противостоять

величественным ветрам.

   Но  книга  все же не совсем закончилась. В потоке дел и суеты  в  самый

странный  и  неожиданный миг юная леди, которую я открыл для себя  в  1929

году  и  в которую влюбился еще до своего рождения, вдруг бросает на  меня

озорной взгляд, и я вижу слабый след масляных брызг вокруг ее глаз. И  тут

же она ускользает - прежде, чем я успеваю вымолвить слово, поймать ее руку

и воскликнуть:

   -Постой!

 

 

 

 

 

                          Аэропорт имени Кеннеди

   Увиденный   мною   впервые   международный   аэропорт   имени   Кеннеди

воспринимался  как вполне конкретное место - этакий гигантский  остров  из

бетона,  песка, стекла и окрашенных поверхностей, перманентная  стройка  с

кранами,  то  и  дело  склонявшими стальные жирафьи шеи  для  того,  чтобы

осторожно  взять в зубы очередную балку и поднять ее высоко в  задымленные

керосиновой  гарью  небеса,  туда,  где  высятся  железобетонные   деревья

каркасов все новых и новых конструкций.

   Вполне  конкретное место. Мне никогда даже в голову не  приходило,  что

может  быть  иначе. Стерильное безмолвие темной предрассветной  пустыни  в

a"%b+k% часы сменялось безумием часа пик начала двадцать первого столетия.

Очереди  из сорока, а то и шестидесяти авиалайнеров, ожидающих, разрешения

на   взлет,  посадка  самолетов,  прибывающих  с  пятичасовым  опозданием,

непрерывно  плачущие  дети  на сумках и громадных  чемоданах  и  взрослые,

которые   тоже  нет-нет  да  и  пустят  слезу  от  усталости  и   нервного

перенапряжения.

   Но  чем дольше я за всем этим наблюдал, тем яснее начинал отдавать себе

отчет  в  том,  что  "Кеннеди"  -  не столько  конкретное  место,  сколько

железобетонная  мысль с острыми и твердыми углами. Гордая  каменная  идея,

над  которой  мы каким-то образом обрели власть во времени и пространстве,

решив  собраться  здесь,  в границах этого места,  чтобы  общими  усилиями

верить в ее реальность.

   Где-то  там  уплотнение  мирового пространства остается  не  более  чем

абстрактной умозрительностью, а рассуждения о пяти часах до Англии,  обеде

в Новой Зеландии и ужине в Лос-Анжелесе - досужими вымыслами. Но только не

здесь.  Ибо здесь нет места вымыслам и абстрактным допущениям.  Здесь  это

происходит наяву. Вы смотрите на часы, поднимаясь на борт рейса номер  157

британской   авиакомпании.  Десять  часов.  К  трем  часам  пополудни   вы

рассчитываете  либо  стать  жертвой чудовищной катастрофы,  либо  ехать  в

лондонском такси.

   Все  в  "Кеннеди"  было создано для того, чтобы  обратить  эту  идею  в

свершившийся  факт бытия. Бетон, сталь, стекло, самолеты, рев  двигателей,

даже сама земля, которую возили сюда на грузовиках, чтобы засыпать трясины

бескрайних  болотистых пустошей - все здесь служит этой одной-единственной

цели.   Здесь  никто  не  читает  лекций  о  разрывности  пространственно-

временного  континуума,  здесь  просто его  разрывают.  С  помощью  бритвы

гигантского  крыла,  рассекающего безумный ветер, с  помощью  сотрясающего

землю  рева  мамонтоподобных  двигателей,  которые  яростно  вгрызаются  в

атмосферу  разинутыми  металлическими пастями воздухозаборников  и  каждую

минуту  пожирают десять тонн холодного воздуха, вспыхивающего керосиновыми

кольцами  огня  и  темнеющего затем в агонии, чтобы с бешеной  силой  быть

выброшенным из угольно-черных сопел и превратиться в скорость и в полет.

   Аэропорт   имени   Кеннеди  -  достойное  творение   великого   мастера

магического  искусства.  Поскольку независимо от  вероисповедания  человек

попадает  в  Лондон через пять часов, а тот, кто завтракал в  Нью-Йорке  и

съел обед на борту, ужинать будет уже в Лос-Анжелесе.

   * * *

   Толпы.  Мне  они обычно не нравятся. Но почему же тогда я  стою  сейчас

здесь - в час пик в одном из крупнейших аэропортов мира - и чувствую  себя

уютно  и  счастливо, наблюдая за тем, как роятся вокруг  тысячи  и  тысячи

людей?

   Потому, вероятно, что эта толпа - особого сорта.

   Человеческие  реки в любом другом месте мира, струящиеся по  тротуарам,

вливающиеся  в  поезда  подземки, протекающие  сквозь  автобусные  станции

каждое утро и каждый вечер - это потоки людей, которым известно только то,

где  они  и  куда направляются, а также то, что этот путь был  многократно

пройден ими до, и будет пройден после, еще, и еще, и еще много раз. Такого

рода знание облекает подавляющее большинство представителей человечества в

маску  лжи,  и  редко кто обнаруживает свой внутренний самообман,  скрывая

страдания, которые испытывает в попытках преодолеть житейские проблемы,  и

наслаждение прошедшими и грядущими радостями жизни. Бредущие в этих толпах

не  есть люди, но лишь тени - носители людей, сосуды с людьми, заточенными

внутри.  Это  напоминает  бесконечную процессию  экипажей  с  зашторенными

окнами.

   Однако  в аэропорту имени Кеннеди толпа не составлена из людей, которые

появляются  здесь  каждое  утро и каждый вечер.  И  отнюдь  не  всякий  из

присутствующих вполне уверен в том, где он находится, или же  в  том,  где

ему  следует  находиться. Кроме того, воздух напоен таинственным  ароматом

исключительности  ситуации,  близкой  к  критической,  и   потому   вполне

естественным  здесь выглядит обращение к совершенно незнакомому  человеку,

/`.al!   о помощи и сама помощь тому, кто растерян в большей степени,  чем

ты  сам. Путы, которыми укреплены маски, дают слабину, занавески задернуты

не так плотно, и время от времени можно увидеть того, кто внутри.

   Как-то,  стоя  на балконе второго этажа и глядя вниз, я вдруг  подумал,

что  люди со всего мира, толпящиеся там - это те, кто правит странами, кто

направляет  весь ход истории. Это было так неожиданно. В этом человечестве

чувствовался  разум, и юмор, и уважение к ближнему.  Вот  они  -  те,  кто

управляет  правительствами,  протестует против несправедливости,  изменяет

устройство общества; вот они - члены высшего суда своей страны, обладающие

большей   властью,  чем  любой  государственный  институт,  любая   армия,

соединением воли своих сердец они способны опрокинуть любое зло, они  суть

те,  к  чьим идеалам взывают жаждущие творить любое благо. Для них выходят

газеты, делаются вещи, снимаются фильмы, пишутся книги.

   Должно  быть,  в  толпах  "Кеннеди"  есть  и  преступники  -  подлые  и

развратные, грязные жестокие людишки. Но вряд ли их так уж много, вероятно

-  единицы. Иначе как могло случиться, что я ощущаю такую теплоту  внутри,

глядя на скопление народа внизу?

   Здание  для  пассажиров международных рейсов.  Вот  в  потоке  людей  -

темноволосая  девушка в дорожном костюме цвета темного вина. Она  медленно

продвигается к выходу, хотя видно, что ей хотелось бы проделать свой  путь

как   можно   быстрее.  Пятница,  восемь  четырнадцать   вечера.   Девушка

направляется к автоматическим дверям в северной части здания. Может  быть,

прилетела, а может - улетает. Лицо ее в некотором беспорядке, она, уделяет

не слишком много внимания проблеме перемещения в пространстве, но в общем,

с полной невозмутимостью позволяет толпе увлечь себя в направлении выхода.

   -ОСТОРОЖНО!  - кричит носильщик, пытаясь притормозить багажную  тележку

в  последнее мгновение перед тем, как та мягко толкает девушку. Но он  все

же  немного отвернул в сторону, поэтому стальные колеса прокатились в двух

дюймах от пальцев ее ног.

   Темноволосая  девушка  в костюме цвета вина наконец  заметила  тележку,

мгновенно  остановилась  на  полушаге,  на  лице  ее  беззвучно   возникло

выражение "Ай!".

   Тележка  прокатывается мимо нее и ее улыбки по поводу этого  маленького

представления, адресованной носильщику, рассыпающемуся в извинениях за то,

что не доглядел.

   Потом он говорит:

   -Осторожнее надо быть, мисс.

   И  они  расходятся,  не переставая улыбаться. Она  выходит  через  одну

дверь,  он  -  через  другую, а я остаюсь стоять  на  балконе  с  чувством

привязанности и любви ко всему человечеству.

   Смотреть  на  людей  в аэропорту имени Кеннеди -  это  все  равно,  что

созерцать  огонь. Или море. Я могу часами молча стоять на  балконе  просто

созерцая   людские  водовороты  внизу  и  время  от  времени  подкрепляясь

купленным  в  буфете бутербродом. Каждую секунду я встречаю десятки  тысяч

людей, узнаю их, прощаюсь с ними, а они либо не знают того, что я вижу их,

либо  им  нет  до  этого  никакого дела, они бредут  мимо,  погруженные  в

размышления  о  чем-то своем - о том, что им делать со  своими  жизнями  и

своими странами.

   Я не люблю толпу вообще, но некоторые толпы мне нравятся.

 

 

                                   * * *

 

   В заполненном бланке значилось:

   Линора   Эдвардс,  девяти  лет.  Говорит  по-английски,  самостоятельно

путешествующий ребенок. Рост: маленький для ее возраста. Адрес: Мартинсайд

Роуд   Кингз  Стэндинг  ЗБ,  Бирмингем,  Англия.  Прибывает  одна   рейсом

авиакомпании  "ТВА".  Должна сделать пересадку на рейс  до  Дэйтона,  штат

Огайо.  Просьба встретить и обеспечить пересадку. Ребенок направляется  на

три недели к отцу. Родители в разводе.

   На   один   день  я  присоединился  к  сотрудникам  службы   содействия

путешествующим. Мне всегда хотелось узнать, чем занимается эта  служба.  Я

часто  видел ее представителей на железнодорожных вокзалах, но никогда  не

замечал, чтобы они кому-то в чем-то содействовали.

   Марлин  Фельдман, хорошенькая девушка, в прошлом работавшая  секретарем

в  юридической  фирме, взяла бланк, вручила мне нарукавную повязку  службы

содействия  и повела в сторону здания прибытия международных рейсов.  Наша

малышка  должна была прилететь в три сорок выходного дня. Около шести  нам

стало  известно, что ближе к семи часам, возможно, поступит  информация  о

времени ожидаемого прибытия рейса из Лондона.

   -Похоже,  не  успеет  пересесть на дэйтонский  рейс,  -  констатировала

Марлин тоном, говорившим о ее умении всегда быть готовой к самому худшему.

Наверное, у адвоката, на которого она работала, был хороший секретарь.  Ни

капли  не  теряя  самообладания,  она спокойно  пыталась  собрать  воедино

расползавшиеся  во  все стороны нити еще совсем недавно казавшегося  столь

безупречным плана сопровождения крошки Линоры Эдвардс.

   -Ежедневно  часами толчешься в аэропорту, но тем не менее каждый  взлет

и  каждая  посадка  остаются захватывающим зрелищем.  И  когда  кто-нибудь

взлетает,  думаешь:  "Жаль,  что я не у них на  борту:"  Алло,  "Юнайтед"?

Служба содействия на проводе. У вас есть ночной рейс до Дэйтона, Огайо?

   Ночного рейса до Дэйтона не было.

   В  восемь  вечера самолет, на борту которого находилась Линора Эдвардс,

все  еще  не  приземлился. В аэропорту стояла невообразимая  духота  из-за

чудовищного скопления пассажиров и встречающих. Воздух был наполнен  гулом

двигателей.

   Марлин  Фельдман  не отходила от телефона ни на минуту. Предполагалось,

что  ее рабочий день должен был закончиться в пять. В восемь тридцать  она

все еще не обедала.

   -Еще минутку. Один звонок и пойдем есть.

   Она  в  двенадцатый  раз набирает "ТВА", и наконец-то  они  дают  время

ожидаемого прибытия: Осталось двадцать минут.

   -А вот и обед, - сказала Марлин.

   И  это  буквальным  образом соответствовало  истине.  Все  рестораны  в

"Кеннеди"   всегда  безнадежно  переполнены  и  сплошь  увиты   длиннющими

очередями  томящихся в ожидании столика, зато конфетные автоматы почему-то

не  пользуются популярностью. На обед она купила в автомате сырный сандвич

с орехами, а я - батончик "Эрши".

   Линору  мы отыскали в толпе возле таможни. Она стояла в ожидании своего

белого чемодана у линии подачи багажа.

   -Добро пожаловать в Америку! - приветствовал я ее.

   Она никак не отреагировала.

   Однако  с  Марлин  заговорила  -  очень  ясным  голоском  с  британским

произношением:

   -Я полагаю, мой самолет уже улетел?

   -Боюсь,  что да, солнышко, а следующий рейс будет только завтра  утром.

Но ты не волнуйся, мы все устроим наилучшим образом. Хорошо долетела?

   Через  таможню мы проскочили, даже не остановившись возле  конторки.  Я

питал  слабую  надежду на то, что белый чемоданчик в моих руках  не  набит

битком контрабандными алмазами или героином. Выглядел он вполне безобидно,

но никогда нельзя быть ни в чем уверенным на сто процентов.

   Мы  медленно протискивались сквозь толпу, людей, стоящих в  очереди  на

автобус  до  Нью-Еарз-Таймс-Сквер, направляясь к офису службы  содействия.

Простите! Извините, пожалуйста! Позвольте! Разрешите пройти! О чем  думала

бедная  малышка?  Вся эта неразбериха, два незнакомых  взрослых  человека,

самолет  улетел,  следующий  рейс - только на  следующий  день:  Она  была

спокойна,  как поверхность чая в чашке на столе. Если бы в  девять  лет  я

оказался  один в чужой стране, с пятичасовым опозданием: Я бы уже  дымился

зеленым дымом от нервного перенапряжения.

   Марлин  снова  села  на  телефон, стараясь  дозвониться  до  Дэйтона  и

поговорить с отцом девочки за его счет.

   -Мистер  Эдвардс? Служба содействия аэропорта имени Кеннеди.  Линора  у

нас.  На  свой рейс она не успела, поэтому в аэропорт ехать не  нужно.  На

ночь  мы  ее  пристроим, не волнуйтесь. Как только все образуется,  я  вам

позвоню.

   -Как ты, малыш? - спросила она у девочки.

   -Нормально.

   Наконец  все  было устроено. Линора осталась в международной  гостинице

компании  "ТВА",  ее  взяла  с собой стюардесса рейса,  которым  прилетела

девочка,  с тем, чтобы утром отвезти малышку в терминал компании  "Юнайтед

Эйрлайнз".

   Звоним  отцу  в  Дэйтон,  чтобы сообщить имя стюардессы  и  телефон  их

номера в гостинице:

   -Линора  прилетит завтра. Рейс 521 до Дэйтона, прибытие десять двадцать

шесть утра. Правильно. Да. Да. Да, конечно, обязательно. Пожалуйста.

   Она положила трубку.

   -О'кей,  Линора,  -  сказала  она,  когда  со  звонками  наконец   было

покончено,  -  завтра утром - в восемь пятнадцать - я встречу  тебя  возле

справочного бюро "Юнайтед" и мы посадим тебя в твой самолет. О'кей?

   Подошла  стюардесса "ТВА". Прежде чем они растворились в толпе.  Линора

положила в сумочку книжку, которую читала. Книга называлась "Животный  мир

лесов".

     не  думал,  что  ты  должна приходить  на  работу  раньше  половины

девятого,  Марлин,  -  сказал я. - Разве тебе  не  нужно  выспаться,  если

накануне пришлось на пять часов задержаться на работе?

   Она пожала плечами:

   -Восемь тридцать, восемь пятнадцать - какая разница? В любом случае  не

погибну, если даже пятнадцать минут не досплю.

 

 

                                  *  *  *

 

   -Восемьдесят процентов людей, находящихся в данный момент  в  аэропорту

имени  Кеннеди,  в большей или меньшей мере заблудились, -  объясняла  мне

сотрудница  бюро  информации. - Некоторые так нервничают,  что  совершенно

теряют  способность мыслить здраво. И потому понятия не имеют, куда  идут.

Везде все написано, но они не читают указателей:

   ПОСАДКА  НА МЕЖДУНАРОДНЫЕ РЕЙСЫ ВЫХОДЫ 1-7 СМОТРОВАЯ ПЛОЩАДКА С ЮНАЙТЕД

В  НЕБО  ВЫХОД АЭРОПОРТ ЛОС-АНЖЕЛЕС ОСТАНОВКА АВТОБУСА ВЕРТОЛЕТНАЯ  СЛУЖБА

НЬЮ-ЙОРК ЭЙРУЭЙЗ ИНФОРМАЦИЯ И ЗАКАЗ МЕСТ В АВТОБУСАХ ПО ТЕЛЕФОНУ СЛУЖЕБНЫЙ

ВХОД  ПОСТОРОННИМ  НЕ  ВХОДИТЬ ПРИБЫТИЕ ОТПРАВЛЕНИЕ КАССЫ  ПРЕДВАРИТЕЛЬНОЙ

ПРОДАЖИ  БИЛЕТОВ ВНИМАНИЕ ПО ЭСКАЛАТОРУ НЕ БЕЖАТЬ ЭТО ОПАСНО PERSONAS  SIN

BOLETAS  NO MAS ALLA DE ESTE PUNTO METERED ТАКСИ С ЛИЦЕНЗИЯМИ ПОЛИЦЕЙСКОГО

УПРАВЛЕНИЯ ЦЕНА УСЛУГ ПО СОДЕЙСТВИЮ В ПЕРЕСАДКЕ В АЭРОПОРТУ ИМЕНИ  КЕННЕДИ

25 ЦЕНТОВ ПРОКАТ АВТОМОБИЛЕЙ СТОЙКА МЕЖДУ ВЫХОДАМИ А И Б БЕСПЛАТНАЯ СЛУЖБА

СОДЕЙСТВИЯ  ПЕРЕСАДКЕ  ДЛЯ ПРИБЫВШИХ К ВОСТОЧНОМУ  ТЕРМИНАЛУ  ЛЕСТНИЦА  НА

ВТОРОЙ  ЭТАЖ  У КАССЫ НЕВОСТРЕБОВАННЫЙ БАГАЖ ДОСТАВЛЯЕТСЯ В ОФИС  БАГАЖНОЙ

СЛУЖБЫ К ВЫХОДАМ НА ПОСАДКУ 1234567 СТОП ВОЗЬМИТЕ БИЛЕТ РЕГИСТРАЦИЯ  РЕЙСЫ

53  311  409    PROHIBE  FUMAR DESPUES DE PUNTE ESTE  АНГАР  ТОЛЬКО  ДЛЯ

АВТОБУСОВ ПАРКОВКА АРЕНДОВАННЫХ АВТОМОБИЛЕЙ ДВИЖЕНИЕ ПО ЛЕВОЙ ПОЛОСЕ  НЬЮ-

ЙОРК  БРУКЛИН  ЛОНГ-АЙЛЕНД И СТОЯНКА ЛЕВЫЙ ВЫЕЗД  СТОЛОВАЯ  ОТКРЫТА  ДО  3

АЭРОФЛОТ  МОСКВА ОСТАНОВКА АВТОБУСА ОБСЛУЖИВАЮЩЕГО ТЕРМИНАЛЫ  ЭКСПРЕСС  ДО

АЭРОПОРТА ЛА ГУАРДИА КИНОЗАЛ ТЕЛЕФОН ПОПРОБУЙТЕ НЕБЕСНЫЙ КОКТЕЙЛЬ  ОТКРЫТО

С  10.30  ДО  ПОЛУНОЧИ  ПОЧТОВЫЕ МАРКИ ПРОВЕРЯЙТЕ БАГАЖНЫЙ  ЧЕК  ЧТОБЫ  НЕ

ПЕРЕПУТАТЬ БАГАЖ МНОГО ПОХОЖИХ СУМОК ПОЖАЛУЙСТА СРАВНИТЕ ЧЕК С ЯРЛЫКОМ  НА

СУМКЕ  СПАСИБО ИНФОРМАЦИЯ О НАЛИЧИИ МЕСТ И БИЛЕТЫ БЕСПЛАТНЫЙ  ТЕЛЕФОН  ДЛЯ

ПРЯМОЙ  СВЯЗИ  1 НАЖАТЬ НУЖНУЮ КНОПКУ 2 СНЯТЬ ТРУБКУ И ГОВОРИТЬ  В  СЛУЧАЕ

ПОЖАРА  СТЕКЛЯННУЮ ДВЕРЬ РАЗБИТЬ ТАКСИ ДО ТАИМС-СКВЕР $9 ДО СТАНЦИИ ГРАНД-

ЦЕНТРАЛ   $9  ДО  АЭРОПОРТА  ЛА-ГУАРДИА  $4  АВТОБУСЫ  ДО  ГРИНВИЧ-ВИЛЛЕДЖ

РИВЕРСАЙД  СТАМФОРДА ДАРЬЕНА НОРУОЛКА УЭСТПОРТА БРИДЖПОРТА  МИЛФОРДА  НЬЮ-

ХЭЙВЕНА  МЕРИДЕНА  И ХАРТФОРДА ИНФОРМАЦИЯ ПО ЭТОМУ ТЕЛЕФОНУ  ПРЯМОЙ  СВЯЗИ

@BRNNAQKSFHB@MHE   НЬЮ-ДЖЕРСИ  ТРЕНТОН  ВУДБРИДЖ  ПРИНСТОН   БЕРГЕН-КАУНТИ

БРЮНСУИК  НЬЮАРК АЭРОПОРТ УЭСТЧЕСТЕР АВТОМОБИЛИ ДО НЬЮ-РОШЕЛЬ  УАЙТ-ПЛЭЙНС

ТЭРРИТАУНА  И РАЙ-РОКЛЕНД-КАУНТИ ДО НЬЯКА И СПРИНГ-ВЭЛЛИ СЛУЖБА СОДЕЙСТВИЯ

ПУТЕШЕСТВУЮЩИМ  ОБРАЩАЙТЕСЬ  В  В  БЮРО  НАХОДОК  СТРАХОВАНИЕ   ПАССАЖИРОВ

НАЗЕМНЫЕ  КОММУНИКАЦИИ JFK КОКТЕЙЛИ ПОЖАЛУЙСТА СТОЙТЕ НА СЕРЕДИНЕ  БЕГУЩЕЙ

ДОРОЖКИ ДЕРЖАСЬ ЗА ПОРУЧЕНЬ БУДЬТЕ ВНИМАТЕЛЬНЫ ПРИ ВЫХОДЕ ПОСЕТИТЕ КАФЕ  С

ВИДОМ  НА  ЛЕТНОЕ ПОЛЕ ОБЕДЫ УЖИНЫ КОКТЕЙЛИ ИНФОРМАЦИЯ О ПОГОДЕ РАСПИСАНИЕ

ИНФОРМАЦИЯ  О  ПРИБЫТИИ  И  ВЫЛЕТЕ РЕЙСОВ ВЫХОД  ВЫХОД  ВЫХОД  ПАРКОВОЧНАЯ

ПЛОЩАДКА  НОМЕР  3  ВНИМАНИЕ  ВСТРЕЧАЮЩИХ ПАССАЖИРЫ  ПРИБЫВАЮТ  К  ВЫХОДАМ

ВЕРХНЕГО  УРОВНЯ  ЧАСТНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ БЕЗ РАЗРЕШЕНИЯ НЕ  ПАРКОВАТЬ  ЗОНА

ПРИНУДИТЕЛЬНОЙ  БУКСИРОВКИ  ПЕШЕХОДНАЯ  ДОРОЖКА  ВЫ  НЕ  ЗАБЫЛИ   ЗАПЕРЕТЬ

АВТОМОБИЛЬ?  ПЛАТНОЕ  СТЕНОГРАФИРОВАНИЕ  НАЧИНАЯ  С  ЭТОГО  МЕСТА  КУРЕНИЕ

ЗАПРЕЩЕНО   РАЗМЕН   ДЕНЕГ  КРЫТАЯ  СТОЯНКА  НАЖАТЬ   ВОРОТА   ОТКРЫВАЮТСЯ

АВТОМАТИЧЕСКИ ПЕШЕХОДАМ ВЫХОДИТЬ НА ПОЛОСЫ ДВИЖЕНИЯ ЗАПРЕЩАЕТСЯ ОТКРЫТО НЕ

ВХОДИТЬ  ОБМЕН  ВАЛЮТ СПРАВКИ КАССА СТОЙКИ РЕГИСТРАЦИИ  А  В  С  ПАССАЖИРЫ

УКАЗАННЫХ РЕЙСОВ ПРИБЫВАЮТ В ЗОНУ ВЫДАЧИ БАГАЖА НА НИЖНЕМ УРОВНЕ ОСТАНОВКА

И  ПОСАДКА  ЗАПРЕЩЕНЫ ЭСКАЛАТОР БАР АВАРИЙНАЯ ОСТАНОВКА  ИНФОРМАЦИЯ  МОЖЕТ

ИЗМЕНЯТЬСЯ;  ИНФОРМАЦИЯ ПРЕДСТАВЛЕНА АВИАКОМПАНИЯМИ ДЛЯ  НОЧНЫХ  РЕЙСОВ  О

РЕЙСАХ  НЕ УКАЗАННЫХ В РАСПИСАНИИ СПРАВЛЯЙТЕСЬ В ОФИСАХ КОМПАНИИ НА ПЕРВОМ

ЭТАЖЕ ИЛИ В ДИСПЕТЧЕРСКОЙ СТОИМОСТЬ РАДИО СПРАВКИ 10 ЦЕНТОВ ОПУСТИТЬ  ОДИН

ДАЙМ  ИЛИ  ДВЕ  ПЯТИЦЕНТОВЫЕ МОНЕТЫ И НАЖАТЬ НУЖНУЮ ВАМ КНОПКУ  ПРОСЬБА  К

ПРИБЫВШИМ  ПАССАЖИРАМ ПРОЙТИ В ВЕСТИБЮЛЬ ПЕРВОГО ЭТАЖА  ИНФОРМАЦИЯ  DEUTCH

ESPANOL  FRANCIAS ITALIANO ПЕРЕХОД К ЭЙР КЭНЭДА НЭШНЛ ТОЛЬКО ДЛЯ АВТОБУСОВ

КОМПАНИИ ТРАНСКАРИБИЭН 2 ЗДАНИЕ ПРИБЫТИЯ МЕЖДУНАРОДНЫХ РЕЙСОВ 3 ПОСАДКА НА

РЕЙСЫ  ДО  ЛАС-ВЕГАСА  ЛОНДОНА  РИМА ПАРИЖА  КЛИВЛЕНДА  ЛОС-АНЖЕЛЕСА  САН-

ФРАНЦИСКО  МАДРИДА  ЧИКАГО  ОКЛЕНДА  БОСТОНА  СЕНТ-ЛУИСА  ТЕЛЬ-АВИВА  АФИН

ЦИНЦИННАТИ  АВТОМАТИЧЕСКАЯ ДВЕРЬ НЕ РАБОТАЕТ ВОЗЬМИТЕ  БИЛЕТ  БЕЗНАЛОГОВАЯ

ТОРГОВЛЯ   СУВЕНИРЫ   ПОЧТА  БЕЗНАЛОГОВАЯ  ТОРГОВЛЯ   СПИРТНОЕ   322   323

КРУГЛОСУТОЧНАЯ  СТОЯНКА  СТОП  ЗОНА ОТПРАВЛЕНИЯ-ПРИБЫТИЯ  СЛЕДУЮЩИЙ  ВЫЕЗД

НАЛЕВО  - 150Я УЛИЦА ГРУЗОВАЯ ЗОНА СЕВЕРНЫЙ ПАССАЖИРСКИЙ ТЕРМИНАЛ  СТОЯНКА

ТАКСИ  ТОЛЬКО  ТАКСОМОТОРАМ АДМИНИСТРАЦИЯ АЭРОПОРТА ПРИНОСИТ ИЗВИНЕНИЯ  ЗА

ВРЕМЕННЫЕ НЕУДОБСТВА СВЯЗАННЫЕ С РАСШИРЕНИЕМ ЗДАНИЯ ПРИБЫТИЯ МЕЖДУНАРОДНЫХ

РЕЙСОВ  И  КОРПУСА ДЛЯ ЛЕТНОГО СОСТАВА МЫ ЗАБОТИМСЯ О ВАШЕМ БЛАГЕ  СТОЯНКА

МУНИЦИПАЛЬНОГО ТРАНСПОРТА ПРИ НАРУШЕНИИ ПРИНУДИТЕЛЬНАЯ БУКСИРОВКА ЗА  СЧЕТ

ВЛАДЕЛЬЦА   ТОЛЬКО  ДЛЯ  ТРАНСПОРТА  ПАССАЖИРОВ  "ТВА"  СТОЯНКА  ЗАПРЕЩЕНА

РЕГИСТРАЦИЯ  БАГАЖА  ТЕЛЕФОНЫ  К САМОЛЕТАМ ПРОХОД  ТОЛЬКО  ДЛЯ  ПАССАЖИРОВ

ВЫСТАВКА  ЖИВОПИСИ  И  ИЗДЕЛИЙ НЬЮ-ЙОРКСКОГО ЦЕХА  ХУДОЖЕСТВЕННЫХ  РЕМЕСЕЛ

ВЫХОДЫ  8-15 ДАЛЬШЕ ПРОВОЖАЮЩИМ ПРОХОД ЗАПРЕЩЕН ПРОСЬБА НЕ НАРУШАТЬ ГАЗЕТЫ

МИРА  РАЗВОЗКА  СОТРУДНИКОВ  СТОЯНОЧНОЕ  ПОЛЕ  НОМЕР  7  ЦЕНТР  УПРАВЛЕНИЯ

ПЕШЕХОДАМ  ПРОХОД  ЗАПРЕЩЕН  ПРОХОД К  СТОЯНКЕ  -  ТОЛЬКО  ПО  ПЕШЕХОДНОМУ

ПЕРЕХОДУ  КРАТКОВРЕМЕННАЯ ОСТАНОВКА ДЛЯ ВЫСАДКИ И ПОСАДКИ  ВХОД  ОСТАНОВКА

АВТОБУСА   НЕ  ОСТАНАВЛИВАТЬСЯ  -  ВЪЕЗД  ДЛЯ  ТРАНСПОРТА  СЛЕДУЮЩЕГО   ОТ

ВОСТОЧНОГО  ЗДАНИЯ  ОБЩЕСТВЕННЫЙ  ТРАНСПОРТ  ПОГРУЗКА  ВНИМАНИЕ  ВОДИТЕЛЕЙ

ГРУЗОВИКОВ  РАБОТАЮТ ЛЮДИ АВТОБУСЫ ДО НЬЮ-ЙОРКА ДАЛЬШЕ ПРОХОД  ТОЛЬКО  ДЛЯ

ПАССАЖИРОВ С БИЛЕТАМИ.

   Везде все написано, но никто не читает указателей.

 

 

                                  *  *  *

 

   Аэропорт   имени  Кеннеди  -  аквариум.  Он  построен  на   самом   дне

грандиознейшего    из   океанов.   Мы   прибываем   сюда    в    крохотных

воздухонаполненных     носителях    и    быстренько     перебираемся     в

воздухонаполненные  камеры,  функционирующие  на  дне  в  режиме   полного

самообеспечения.  В каждой камере - свои кафе, рестораны,  книжные  лавки,

комнаты  отдыха, смотровые площадки, с которых открывается вид на обширные

равнины подводной вселенной.

   Из  этой вселенной являются диковинные рыбы, полого спускаясь с верхних

уровней.  Они  разворачиваются, светя всеми  оттенками  невиданных  радуг,

мерцающих в окружающем их жидком пространстве. Золото и серебро, красный и

.`   -&%"k),   и  зеленый,  и  черный,  тысячекратно  выросшие   обитателя

тропических  морей.  Стотонная рыба-ангел,  макрели  весом  в  полмиллиона

фунтов каждая роятся прямо напротив наших гигантских иллюминаторов.  Самые

разные размеры, расцветки, формы - каждое семейство рыб кучкуется на своем

собственном месте кормежки.

   Они  длиннее,  чем  тепловоз, они возвышаются на  семьдесят  футов,  их

огромные  плавники  раскинулись на пятьдесят футов в каждую  сторону,  они

движутся  величественно  и безмолвно, и бесконечное  спокойствие  несут  с

собой,  направляясь  каждая  к  своему гроту.  Нежные  людоеды,  способные

заглотить сотню или три сотни Ион, каждый из которых в большей или меньшей

мере  страшится  судьбы  и  верит  в то,  что  великая  рыба  дружественно

отнесется к нему еще в одном, всего лишь в одном-единственном странствии.

   Сами  же рыбы невозмутимы. Гигантские левиафаны уткнулись носами  прямо

в  наше  стекло,  и  мы  можем  заглянуть им  в  глаза  и  увидеть  в  них

целенаправленную   мысль  -  они  думают,  они  готовятся   к   очередному

путешествию сквозь весь океан, к очередному прыжку с одного континента  на

другой.

   Когда  последний  Иона  надежно запечатан внутри,  жабры  делают  вдох,

хвостовые    плавники   начинают   шевелиться.   Рыба   бодро   отплывает,

поворачивается,  демонстрируя все свои цвета и надписи, и  направляется  к

месту,  где,  как ей известно, имеется свободное пространство, достаточное

для  того, чтобы в нем протянулась длинная стрела восходящего броска прочь

от океанского дна.

   Они  кажутся  такими  маленькими издалека - они взвешены  в  прозрачной

бесконечности океана, сосредоточившись на устремлении к цели, позабыв  обо

всем  другом,  упорно и настойчиво прокладывая свой путь  сквозь  ветры  и

вихри моря, взмывая все выше и выше над дном в облаках текучего ила, и  по

плавной  кривой  поднимаются  все ближе  к  поверхности  моря,  чтобы  там

развернуться  и  отыскать свой путь, и, устремившись к  своему  бесконечно

удаленному горизонту, раствориться в безмолвии прозрачной голубизны.

   Они  приходят и уходят, они аккуратно отрыгивают Ион всего мира  и  так

же аккуратно заглатывают следующую их порцию. Рыбы - планетарные странники

-  приходят  для  того,  чтобы в свое время с ними познакомились  те,  кто

сейчас  наблюдает  за  их  жизнью сквозь иллюминатор  смотровой  площадки.

Некоторые из наблюдателей уже имеют в этом деле огромный опыт, они  помнят

названия рыб на латыни, знают все их привычки и места обитания.

   Другие же знают лишь то, насколько могучи эти великие рыбы.

 

 

                                  *  *  *

 

   Много  лет  тому  назад,  когда самолеты еще  не  имели  радиосвязи,  а

диспетчерские вышки только появились, у диспетчера на вышке была "световая

пушка",  из  которой  он должен был стрелять цветным лучом  в  направлении

самолета,  сигнализируя  пилоту, что именно тому,  по  мнению  диспетчера,

следовало  в  данный  момент  делать. Прерывистый  зеленый:  свободно  для

руления. Непрерывный красный: стоп. Непрерывный зеленый: разрешаю посадку.

   Сегодня  вся связь между диспетчером и пилотом осуществляется с помощью

первоклассного радиооборудования, которое всегда работает безупречно.  Еще

бы  - потратив на приобретение одного комплекта радиоаппаратуры три тысячи

долларов,  авиакомпания вполне вправе рассчитывать  на  безупречность  его

работы.

   И  тем  не менее первым, что привлекло мое внимание, после того, как  я

преодолел  последний  пролет  лестницы,  ведущей  в  диспетчерскую  центра

управления  аэропорта имени Кеннеди, была световая пушка.  На  кабеле  она

свисала  прямо с потолка. Совершенно неподвижно. Ее покрывал толстый  слой

пыли.

   По  периметру  квадратного - двадцать на двадцать футов - помещения  до

уровня    талии   взрослого   человека   размещались   стойки   радио    и

радиолокационной   аппаратуры,   блоки  включателей   освещения   взлетно-

/.a  $.g-ke  полос,  блоки  диспетчерской связи,  самописцы  дистанционных

регистраторов погодных условий, индикаторы датчиков скорости и направления

ветра.  (Мне  всегда  было немного странно, что даже стотонный  авиалайнер

вынужден  садиться  против ветра. Казалось бы, такая  прозрачная  и  почти

эфемерная  вещь, как ветер, можно было бы уже давно обрести  независимость

от него - ан нет).

   В  комнате  было  пять  человек, четверо  молодых  и  один  постарше  -

начальник смены, сидевший за своим столом. Остальные стояли, глядя вниз  -

на расстилавшиеся перед ними дали их королевства - аэропорт имени Кеннеди.

   Позднее  утро  пасмурного дня - все вокруг покрыто непроницаемой  чашей

серого  тумана. На востоке ничего не видно дальше Джамайка Бэй, на  юге  -

дальше  правой  полосы  номер тринадцать. На  севере  и  западе  видимость

ограничена границами территории аэропорта.

   Диспетчерская  вышка  возвышается в самом центре  огромного  круга,  по

периметру которого проходят рулежные дорожки - по часовой стрелке на юг от

вышки,  против - на север. Периметры сходятся к началу дорожки, ведущей  к

правой взлетной полосе номер тринадцать.

   Ее  сестра  - левая полоса номер тринадцать - предназначена только  для

посадки.  Сейчас  она уже заброшена, почти никто здесь не приземляется.  В

тумане она выглядит особенно одиноко.

   Немыслимо  круто самолеты взмывают вверх, едва оторвавшись от  взлетной

полосы,  и  я  с  невольным содроганием слежу за тем, как  решительно  они

вгрызаются  в  высоту.  Это  говорит о  мастерстве,  этим  взлетом  пилоты

зарабатывают  свой хлеб. И самолеты исчезают в пасмурном  небе  с  носами,

неестественно устремленными вверх.

   В  данный  момент  - двадцатиминутная задержка взлета.  Двадцать  минут

ожидания  в очереди на взлет. Но на вышке все спокойно. Молодые сотрудники

пользуются передышкой, чтобы поговорить о том, кто когда пойдет в  отпуск,

потянуться  и перекурить прямо здесь в кубике комнаты с кондиционированным

воздухом.

   Внизу  виднеется  бассейн-охладитель  системы  кондиционирования.   Его

фонтаны сейчас выключены.

   На  стоянках  -  много  свободных мест.  Вдоль  раскинувшихся  по  дуге

терминалов  протянулось редколесье работающих кранов. Три возле  терминала

британской авиакомпании, четыре - возле "Нэшнл", три - возле "ТВА", два  -

рядом  с  "Пан-Америкэн". Авиакомпании строят ответвления  терминалов  для

принятия  новых  больших самолетов. Всего - пятнадцать работающих  кранов.

Они поднимают бетонные блоки и стальные балки.

   Начальник смены - опытный сотрудник - открывает измятый белый  кулек  и

выкладывает  на  стол три бутерброда с ветчиной на ржаном  хлебе.  К  нему

обращается диспетчер наземных перемещений:

   -"Истерн" запрашивает время задержки. Есть новые данные?

   -Так, шесть: - говорит сам с собой начальник, - скажи - полчаса.

   Диспетчер щелкает кнопкой микрофона:

   -"Истерн" триста тридцать, ориентировочная задержка - полчаса.

   У  каждого  диспетчера  -  наушники, настроенные  на  свою  собственную

радиочастоту,  поэтому  мне  не  слышно, что  ответил:  триста  тридцатый.

Наверное:

   -А-а-а, есть.

   -Хороший бутерброд, - непроизвольно вырвалось у начальника смены.

   Это  открыло тему - завязался разговор о видах бутербродов, потом -  об

обедах вообще, о курином бульоне:

   В диспетчерской: - четыре экрана радиолокаторов.

   А также экземпляр "Нью-Йорк Пост".

   И  звук  открывающейся  двери доносится снизу. Человек  поднимается  не

спеша, задумчиво пожевывая зубочистку.

   -А,  Джонни,  пришел. - говорит наземный диспетчер, - а  я  совсем  уже

было решил, что сегодня останусь без обеда.

   Он  кратко  обрисовывает сменщику обстановку - кто где - и вручает  ему

микрофон,  Сменщик  кивает и открывает банку "Колы", не переставая  жевать

a".n зубочистку.

   У самого края тумана на тринадцатую левую садится семьсот седьмой.

   Отсюда  терминал  "ТВА" напоминает голову гигантской осы  с  разинутыми

челюстями,  туловище  и  крылья  которой зарыты  в  песок.  Оса  созерцает

диспетчерскую вышку.

   В очереди на взлет стоят двадцать самолетов.

   -Вот,  Джонни, - говорит диспетчер отправления, протягивая тому полоску

бумаги с цифрами.

   -Гм:  Еще  один  Гугенот,  -  произносит  Джонни,  глядя  на  цифры.  -

Кучкуются на подходах.

     тебе  говорю, Боб, мы точно тут скоро крышей поедем со всеми  этими

гугенотами:  "Америкэн"  сто  восемьдесят  третий,  сэр,  вам   необходимо

развернуться, та часть рулежной дорожки закрыта.

   Выруливающий  по  внешнему периметру семьсот двадцать  седьмой  Триджет

медленно останавливается и как бы нехотя начинает разворачиваться. В сотне

ярдов  впереди  него  вместо рулежной дорожки - голая земля,  и  несколько

грейдеров разгребают ее, ползая туда-сюда, туда-сюда.

   -Когда уже они уберутся и вернут нам аэропорт, - говорит Джонни.

   -Будем говорить - сорок минут. Сорок минут задержки:

   Когда  я уходил из диспетчерской, задержка уже достигла часа, а очередь

на взлет состояла из сорока самолетов.

   Земля  "Кеннеди"  -  два  отдельных  королевства.  Одно  -  Королевство

пассажиров, где правит клиент, и все вершится сообразно его воле. Пассажир

царствует над всеми землями вовне, над вестибюлями, магазинами и  пунктами

по   оказанию  разнообразных  услуг,  над  таможней,  билетными   кассами,

представительствами  авиакомпаний, а также над  девятью  десятыми  каждого

самолета,  начиная  с  хвоста - в той его части, где  стюардессы  ублажают

пассажира непоколебимой уверенностью и прохладительными напитками.

   Оставшаяся одна десятая самолета - это Королевство летчиков. А  летчики

-  народ  очаровательный и довольно типичный. Практически все  они  больше

всего  на  свете  любят  летать, и работают на летных  палубах  гигантских

реактивных  авиалайнеров  вовсе не потому, что  жаждут  помочь  пассажирам

добраться  до  мест назначения. Просто им нравится летать,  и  они  хорошо

умеют  делать свою работу, а в любом другом деле толку от них было  бы  не

так  уж  много.  Из  этого  правила, как  и  из  всякого  другого,  бывают

исключения. Встречаются среди летчиков и те, кто может хорошо работать  на

другом месте. Но лучшими из пилотов такие люди никогда не становятся.  Они

способны точно исполнять инструкции и требования руководств, но когда дело

доходит до необходимости проявить настоящее летное мастерство (сейчас  это

случается  крайне  редко, и чем дальше - тем реже), оказывается,  что  эти

люди в небе - чужие.

   Лучшими  пилотами  становятся  те, кто  начал  летать  еще  мальчишкой,

ускользая  таким образом от напряженности и тоски перипетий  приземленного

человеческого  бытия.  По  характеру своему  будучи  неспособными  вынести

дисциплину  и  скуку колледжа, они либо проваливались на  экзаменах,  либо

бросали  его  по своей воле и все свое время отдавали летному искусству  -

либо  вступая  в  ряды ВВС, либо выбирая самый трудный  путь:  аэродромный

служитель  и  ученик - уборка ангаров, заправка самолетов горючим;  летчик

малой  авиации  -  обработка  посевов, катание  пассажиров;  инструктор  -

постоянные переезды из одного аэропорта в другой: В конце концов  приходит

решение:  а  почему бы не попытаться устроиться пилотом дальних  авиалиний

какой-нибудь из крупных компаний? Терять-то все равно нечего. Попытка и  -

слава Богу - положительный результат: взяли!

   Все  летчики всего мира живут одним и тем же небом. Но в жизни  пилотов

дальних  авиалиний все же больше обусловленности, чем в жизни всех  других

летчиков, в том числе - военных. Они должны всегда быть в начищенной обуви

и в галстуке, быть неизменно вежливыми с пассажирами, в точности выполнять

все пункты требований авиакомпании и Федерального Свода Летных Правил. Они

никогда не имеют права выходить из себя.

   Взамен  они  получают:  а) большее количество денег  за  меньший  объем

`  !.bk,  чем  любой другой наемный работник где бы то  ни  было;  и,  что

особенно  важно:  б)  возможность летать  на  великолепных  самолетах,  не

чувствуя себя никому за это обязанными.

   Для  устройства  на  работу в крупнейшие авиакомпании  нынче  требуется

высшее  образование, поэтому по-настоящему самых лучших  пилотов-практиков

эти   компании  заполучить  к  себе  на  работу  не  могут,   уступая   их

авиакомпаниям  местного  значения (которым, впрочем,  действительно  нужны

особо   высококлассные  пилоты  для  выполнения  самых  различных  задач),

сельскохозяйственным  концернам  и  частным  фирмам,  занимающимся   авиа-

извозом.  Не  совсем  понятно - при чем здесь высшее образование.  Ведь  в

случае    чего,   пилоту,   получившему   блестящую   научно-теоретическую

подготовку,   приходится  полагаться  только  на  пункт   номер   такой-то

инструкции  по  правилам таким-то. Летчик же, которого учила  сама  жизнь,

вернется  и  посадит  самолет,  потому  что  за  ним  -  реальное  знание,

порожденное  интересом и любовью, а не перечнем требований  к  сотрудникам

авиакомпании.

   Сообщение  между  двумя  королевствами в лучшем  случае  одностороннее:

Никто  из  не-пилотов  не  смеет вступить в  Королевство  летчиков.  А  по

большому счету, сообщение между ними вообще отсутствует. Общеизвестно, что

самые лучшие из летчиков чувствуют себя на земле не в своей тарелке. Кроме

тех  моментов,  когда  речь  заходит о  самолетах  и  летном  искусстве  -

единственная тема, на которую они способны общаться.

   В  "Кеннеди" летчики, которые идут с работы, попадаются довольно  часто

-  в  почти одинаковых униформах и фуражках с белым верхом, независимо  от

компании,  на которую они работают, и страны, откуда родом. Неловкость  их

очевидна,  они  замкнуты  в себе, взгляд - строго  перед  собой:  поскорее

выбраться  за пределы Королевства пассажиров в какое-нибудь более  удобное

место.

   Каждый  из  них  с  болезненной ясностью  отдает  себе  отчет  в  своей

чужеродности  здесь,  в  пространствах вестибюлей  и  украшенных  рекламой

залов. Для каждого из них нет ничего более загадочного и непонятного,  чем

человек,  избравший  участь пассажира вместо того, чтобы  стать  летчиком,

тот, кто полету предпочел в этой жизни что-то другое, кто может оставаться

счастливым  вдали  от  самолетов.  Пассажиры  принадлежат  к  чуждой  расе

человеческих  существ, и летчики стараются держаться настолько  далеко  от

них,  насколько  это  позволено  правилами приличия.  Спросите  как-нибудь

пилота,  сколько у него есть настоящих друзей, которые не летают. Вряд  ли

он сможет назвать хотя бы одного.

   Пилот  находится  в  состоянии блаженного  безразличия  ко  всему,  что

происходит в аэропорту, и непосредственного отношения к полетам не  имеет.

Королевство  пассажира  для летчика практически не существует  в  природе.

Правда,  время  от  времени он может окинуть людей в  аэропорту  взглядом,

выражающим почти отеческое сострадание. Мир его кристально чист, в нем нет

места  ни  циникам,  ни  дилетантам. Все в  нем  очень  просто.  В  центре

реальности этого мира - самолет, относительно которого вращаются  скорость

и  направление  ветра, температура воздуха, видимость,  состояние  полосы,

навигационные  приборы, разрешение на полет, а также  погода  в  аэропорту

назначения и запасном аэропорту. Вот, в основном, и все. Имеются, конечно,

и   другие   элементы:  стаж,  врачебно-летная  комиссия  раз  в  полгода,

предполетные проверки самолета, но все они - дополнительные и не относятся

к  сердцевине его королевства. Пробка на шоссе, в которой застряли  десять

тысяч   автомобилей,   забастовка  строительных  рабочих,   организованная

преступность  переходит  всякие  границы  и  ежегодно  приносит  аэропорту

миллионные  убытки  - ему до этого дела нет. Единственная  реальность  для

летчика - его самолет и те факторы, которые воздействуют на него в полете.

И   именно   поэтому  воздушный  транспорт  оказывается  самым  безопасным

средством передвижения в истории человечества.

 

 

 

 

 

                                Перспектива

   Всего лишь несколько лет назад вид железнодорожной колеи приводил  меня

в  изумление. Я часто стоял между рельсами и наблюдал, как они,  уходя  во

вселенную и все больше сближаясь, соприкасались и пять миль шли  вместе  к

горизонту  на западе. Огромные локомотивы с шипением, свистом  и  грохотом

проносились  на запад через город, а так как эти великаны могли  двигаться

только  по  этим  рельсам, я был уверен, что за  тем  местом,  где  рельсы

сходятся,  должна  быть  груда  дымящихся  обломков.  Судя  по  тому,  как

машинисты,  проезжая  перекресток железной  дороги  с  Главной  Улицей,  с

усмешкой  прощались  с ней небрежным взмахом руки, я знал,  что  они  были

отчаянно храбрыми людьми.

   В  конце  концов я обнаружил, что на самом деле рельсы  за  городом  не

сходятся,  но так и не мог преодолеть свой страх по отношению  к  железной

дороге до тех пор, пока не встретился со своим первым самолетом. С тех пор

я  облетел  всю  страну  и  не увидел ни одной пары  соединившихся  рельс.

Никогда и нигде.

   Несколько  лет  назад  меня  удивляли туман  и  дождь:  почему  однажды

происходило  так,  что вся земля становилась серой и  мокрой  и  весь  мир

превращался в жалкое, скучное, тоскливое место? Я поражался,  как  в  один

миг  вся  планета становилась унылой и бесцветной, и как еще  вчера  такое

яркое  солнце превращалось в пепел. Книги пытались дать объяснения,  но  я

так  и  не  нашел подходящего, пока не начал свое знакомство с  самолетом.

Тогда  я  открыл для себя, что облака совсем не закрывают весь  мир,  даже

находясь под жесточайшим дождем, промокший до нитки на взлетной полосе,  я

знал - чтобы снова найти солнце, нужно просто взлететь выше облаков.

   Сделать  это  было нелегко. Существовали определенные правила,  которым

необходимо  было  следовать, если я действительно  хотел  достичь  свободы

ясного   пространства.  Если  бы  я  по  собственному   выбору   пренебрег

существующими  правилами и стал неистово бросаться по сторонам,  настаивая

на  том,  что  я  сам  мог бы отличить, где верх,  а  где  низ,  повинуясь

импульсам  тела, а не логике разума, я бы неизбежно упал вниз.  Для  того,

чтобы  найти  это солнце, даже сейчас я должен не верить  своим  глазам  и

рукам и полностью положиться на приборы, и неважно, что их показания могут

выглядеть   странными  и  бессмысленными.  Доверие  к  этим   приборам   -

единственный способ пробиться к солнечному свету. Я открыл, что чем  толще

и темнее облако, тем дольше и внимательнее я должен следить за стрелками и

вверить себя своему опыту, читая их показания. Я убеждался в этом снова  и

снова:  если бы я продолжал подъем, я мог бы достичь пика любого шторма  и

наконец подняться к солнцу.

   Приступив  к  полетам, я узнал, что с воздуха трудно  увидеть  границы,

разделяющие  страны,  со  всеми  их  небольшими  дорогами,  шлагбаумами  и

контрольными  пунктами  и знаками "Запрещено! " На  самом  деле  с  высоты

полета  я  не мог даже сказать, когда я перелетал границу одной  страны  и

вступал на территорию другой, и какой язык был в моде на земле.

   С  помощью элеронов самолет направляется вправо, и я нашел, что  совсем

неважно,  какой он - американский или советский, британский или китайский,

французский,  или  чешский,  или немецкий,  -  не  имеет  значения  и  кто

управляет им, и какие знаки различия нарисованы на крыле.

   В  своих  полетах я видел это и многое другое, и все-все  попадает  под

одну   мерку.   Это  -  перспектива.  Это  перспектива,   поднимаясь   над

железнодорожной колеей, показывает, что нам нечего бояться за безопасность

локомотивов.  Это  перспектива освобождает нас от иллюзий  гибели  солнца,

наталкивая  нас на мысль о том, что, если подняться достаточно высоко,  мы

поймем,  что  солнце  вовсе  никогда и не покидало  нас.  Это  перспектива

показывает  иллюзорность границ между людьми, и только в нашей собственной

вере  в  существование  этих барьеров они реальны.  Реальны  из-за  нашего

низкопоклонства  и  раболепия  и  постоянного  страха   перед   их   силой

ограничивать  нас. Это перспектива оставляет свою печать  на  каждом,  кто

поднялся первый раз в самолете: "Эй, внизу транспорт: машины как игрушки!"

   По  мере  того,  как пилот учится летать, он открывает  для  себя,  что

машины  внизу  действительно игрушки. Чем выше  поднимаешься,  тем  дальше

"($(hl  ее,  менее  значительными становятся дела и критические  состояния

тех, кто прирос к земле.

   И  когда  время  от времени мы проделываем свой путь по этой  маленькой

круглой  планете,  -  полезно знать, что большую часть  этого  пути  можно

пролететь.  И  в  конце  нашего путешествия  даже  можно  обнаружить,  что

перспектива,  которую мы открыли для себя в полете, значит для  нас  нечто

большее, чем все запыленные мили, когда-либо пройденные нами.

 

 

 

 

 

                         Наслаждаясь их обществом

   -Ты нажимаешь этот маленький медный плунжер здесь: залей карбюратор  до

того, как она стартует.

   Уже  месяц, как было лето, и минута после восхода солнца. Мы стояли  на

краю  луга  в 16 акров, находящегося на расстоянии одной мили к северу  от

Феликсстоуна  дороге,  ведущей  в  Инсвич.  Мотылек  Дэвида  Гарнетта  уже

появился  из своего укрытия, свежевычищенный, с расправленными по сторонам

крыльями  и спрятанным в траве хвостом. По всему лугу пробуждались  первые

ласточки и какие-то другие птицы. Ветра не было.

   Я  нажал  на  плунжер, и его слабый металлический писк был единственным

утренним  звуком, созданным человеком, и продолжавшимся до тех  пор,  пока

топливо не выплеснулось из выхлопных патрубков на темную траву.

   -Если  хочешь,  можешь  сесть в кабину сзади. Я  готов  к  прогулке,  -

сказал  он.  - Осторожнее с компасом, когда будешь садиться. Я сам  дважды

сносил  его. Если бы я был дома, я бы выбросил его и поставил какой-нибудь

получше. Выключи зажигание.

   Он  спокойно  стоял  у  винта в твидовом летном костюме  и  наслаждался

утром.

   -Дэвид, в этой машине действительно есть переключатели?

   Я  почувствовал себя как какой-то житель колонии. Считаю себя,  пилотом

самолета, а сам не могу даже найти магнитный переключатель.

   -Ах,  да,  извини,  я  не сказал. На внешней стороне  кабины,  рядом  с

ветровым стеклом. В верхнем положении они включены.

   -А, понятно.

   Я проверил, чтобы все переключатели были внизу.

   -Они говорят, что выключены.

   Он  покрутил  винт  пару  раз,  спокойно  и  легко  с  видом  человека,

проделывавшего это тысячу раз и все еще наслаждающегося этим. Он  научился

летать  довольно поздно. Ему потребовался 28-часовой инструктаж  в  парном

полете,  прежде  чем  он  наконец один сел  за  штурвал  Мотылька.  Он  не

хвастается,  не извиняется за это. Одно из лучших качеств Дэвида  Гарнетта

состоит  в том, что он честен по отношению в себе и миру и, поэтому  он  -

счастливый человек.

   -Включить зажигание, - приказал он.

   Щелкая переключателями, я перевел их в верхнее положение.

   -Так. Горячо.

   -Прости, я не расслышал.

   -Включить зажигание.

   Тренированным  поворотом кисти он резко дернул винт вниз,  и  двигатель

сразу  же  завелся. После короткого рева звук его работы стал спокойным  и

ровным при четырехстах оборотах, в минуту, как у небольшой моторной лодки,

спокойно стоящей на голубом утреннем озере.

   Довольно  неуклюже Гарнетт взобрался в передний отсек кабины,  поправил

свой  кожаный  шлем  и  надел  защитные очки от  Мейфовитца,  которыми  он

гордился,  ведь  это были действительно первоклассные очки.  Когда  он  не

летает, то его шлем и очки висят на крючке прямо над камином в Хитоне.

   Я  дал  двигателю прогреться в течение нескольких минут, тронул  вперед

рукоятку скорости, и мы, царапая землю и раскачиваясь, двинулись навстречу

$+(--.,c  пути  через  все поле. У Мотылька не было  тормозов,  поэтому  я

быстро проверил на взлете магнето, и со всей своей мощью машина прыгнула в

пространство.

   Это   немножко  напоминало  тот  момент  видового  фильма,  когда   для

достижения захватывающего эффекта фильм показывают сначала черно-белым,  а

потом  -  цветным.  Как только мы оторвались от травы,  солнце  взорвалось

лучами  желтого  света над всей Англией, и они как-то странно  преобразили

деревья и луга в настоящие британские темно-зеленые, а аллеи - в золотые и

теплые.  Я  немного  поиграл  с аэропланом - ленивая  восьмерка  и  крутой

поворот,  -  но больше всего я проделывал простые развороты  и  подъем  на

высоту тысячу футов и резкое снижение до уровня моря ниже отвесных скал  у

океана, увертываясь от чаек.

   Через  час  сгустился легкий туман и облака опустили его  к  земле.  Мы

вошли в эту серую массу со скоростью между шестьюдесятью и семьюдесятью, с

солнцем  над головой - пока не прорвались на высоту трех тысяч  футов,  ":

над  долиной пара", как бывало говорил Дэвид. Солнце светило ярко,  черные

тени  от шасси и провода опоясывали крылья. Мы были наедине с этим облаком

и  нашими мыслями в то утро. Только случайный скользящий внизу треугольник

земли должен был напоминать нам, что где-то внизу еще существовала земля.

   Наконец  я  заглушил  двигатель и повторил  полет,  о  котором  он  мне

говорил раньше:

   ":  да,  были ангары и аэродромы: (и они там были, и через две  мили  -

наш  луг). Я сделал сильное боковое скольжение, но даже при этом произошел

"перелет"  при посадке, и я снова сделал круг: (и я сделал тоже,  мы  были

все еще на высоте двухсот футов, когда мы натолкнулись на аэродинамический

барьер):  в этот раз мой подход был безупречным, а приземление удивительно

мягким  и  фантастическим.  Я  находился  на  земле,  но  эта  земля  была

нереальной,  заточенная в дымку и мягкий солнечный свет.  Реальность  была

высоко надо мной".

   Я  много летал с этим деликатным парнем, и в наше время, когда так мало

настоящих  друзей  и  когда лишь какой-то счастливчик может  насчитать  их

больше трех, я могу сказать, что Дэвид Гарнетт - настоящий друг. Мы  любим

одни  и  те  же вещи: небо, ветер, солнце; и когда вы летаете с  тем,  кто

ценит  то же, что и вы, вы можете сказать, что он - друг. Кто-либо  еще  в

этом Мотыльке, кому наскучило небо, мог бы стать другом не больше, чем тот

бизнесмен в 12-ом ряду внизу по проходу в 707-ом, хотя мы летали вместе  с

ним тысячу раз.

   В  некотором  отношении  я знаю Гарнетта лучше  его  собственной  жены,

потому что ей совершенно непонятно, почему ему хочется растрачивать  время

в этой шумной, продуваемой ветрами хитрой штуковине, которая разбрызгивает

масло по всему лицу. А я на самом деле понимаю, почему.

   Но,  вероятно,  наиболее  любопытная  вещь,  которая  мне  известна   о

Гарнетте, заключается в том, что хотя мы много летали вместе и хотя я  его

хорошо  знаю, я не имею никакого представления, как этот человек выглядит,

или даже жив ли он еще. Так как Дэвид Гарнетт не только пилот самолета, но

еще  и  писатель,  и благодаря нашему единомыслию, разговоры,  которые  мы

вели,  и  места,  которые  мы облетели, были помещены  между  потрепанными

обложками его книги "Кролик в воздухе", опубликованной в Лондоне в 1932 г.

   Способ  узнать  любого  писателя  состоит,  конечно  же,  не  в  личном

знакомстве,  а  в чтении того, о чем он пишет. Только будучи напечатанным,

он становится наиболее честным. Не имеет значения, что он мог бы сказать в

приличном  обществе, заботясь о соблюдении существующих в нем условностей:

именно  в  его  книгах  мы  находим  реального  человека.  Дэвид  Гарнетт,

например,  писал, что после того, как он отлетал те двадцать восемь  часов

вдвоем  с  инструктором, после тех тридцати шести уроков  и  после  своего

первого самостоятельного полета на Мотыльке, выйдя из кабины, улыбнулся  и

сразу  подписался на продление летного времени. И это все, что мы  увидели

бы,  если бы мы стояли и наблюдали за ним в ту среду в конце июля 1931  г.

на аэродроме Маршалла.

   Но  так  уж,  на  самом деле, его не тронул его первый  самостоятельный

/.+%b? Чтобы выяснить это, нам нужно покинуть аэродром.

   "На  полпути домой я спросил себя высокомерным тоном, который так часто

применялся по отношению ко мне:

   "Вы уже летали самостоятельно?"

   "Да".

   "Летали самостоятельно?"

   "Да!"

   "Летали самостоятельно?"

   "ДА!"

   Звучит   знакомо?   Вспомните,  когда  вы  учились  летать,   как   вы,

возвращаясь   в  своей  машине  домой  после  каждого  урока,   испытывали

снисходительную  жалость ко всем другим водителям,  крепко  привязанным  к

своим  маленьким  автомобилям и маленьким шоссе? "Кто из  вас  только  что

заглянул за горизонт и только десять минут назад выиграл суровую  битву  с

боковым ветром на узкой взлетной полосе? Никто, вы говорите? Бедные  люди:

А  Я СДЕЛАЛ ЭТО", - и, потянув на себя руль своего автомобиля, вы могли бы

почувствовать, как легко он почти что полетел на колесах.

   Если  вы  не  забыли  то  время, значит вы  нашли  бы  друга  в  Дэвиде

Гарнетте,  а  встретиться  с  ним  можно  где-то  за  доллар  в  одном  из

букинистических  магазинов. Тысячи томов написаны об  авиации,  но  мы  не

приобретаем  автоматически, в лице их авторов тысячи  преданных  и  особых

друзей.  Тот  редкий  писатель, который появляется  на  страницах  живьем,

добивается этого благодаря тому, что отдает себя, описывая смысл не только

тех  событий  и  вещей, которые с ним происходили. Писателей,  описывающих

полет и преуспевших в этом, можно встретить вместе, особо стоящих на чьей-

то личной книжной полке. Уйма книг о полетах осталась после Второй Мировой

войны,  но  почти все они переполнены фактами и волнующим приключением,  и

автор  уклоняется  от  смысла этих фактов и от того,  что  стоит  за  этим

приключением. Вероятно он побоялся быть принятым за эгоиста,  -  вероятно,

он  забыл  о  том,  что  каждый из нас в момент достижения  заветной  цели

становится символом всего страждущего человечества. В такой момент "Я"  не

означает  эгоцентрическую персону Дэвида Гарнетта,  а  подразумевает  всех

нас,  кто  любил, и желал, и боролся, чтобы узнать, и кто в  конце  концов

один пролетел на нашем Мотыльке.

   Есть  что-то и в сочетании факта и смысла, и чистой честности,  что-то,

что позволяет книге существовать, что помещает нас в эту кабину на радость

и  горе,  направляя  нас навстречу судьбе. И если ты шагаешь  с  человеком

навстречу  этой  судьбе  по одной тропе, существует  вероятность,  что  он

станет твоим другом.

   За  пределами Второй Мировой войны. Например, мы знакомимся  с  пилотом

по  имени  Берт  Стайлз в книге, которую он назвал "Серенада  для  Большой

Птицы".  Большая  Птица  - это Летающая Крепость Боинг  В-17,  выполняющий

боевые  вылеты из Англии на территорию Франции и Германии. Во время полета

с  Бертом Стайлзом мы смертельно устаем от войны и от восьми часов в  день

на  своем законном месте сидения и борьбы с самолетом и бездействия, когда

с   ним  борется  командир  корабля.  В  нашей  маске  исчезает  кислород,

приближается  зенитная  артиллерия, вся  черная  и  желтая  и  молчаливая,

мессершмитты  с  черными  крестами и фоккеры прокатываются  сквозь  нас  в

лобовых  атаках,  желтый  огонь  сверкает из  их  носовых  орудий,  шквалы

осколков  обрушиваются на самолет, стрельба продолжается, и  вся  Почетная

Эскадрилья в своем полном составе внезапно появляется из воздуха с  мощным

шквалом выстрелов и оранжевого пламени из правого крыла. Рукоятки огня  на

себя  - и Канал, наконец-то прекрасный Канал, и сразу же посадка на родную

землю. И жуешь, не ощущал вкуса, и лежишь, как мешок, без сна, и сразу  же

лейтенант Порада резко бросает в просвет: "Пошли", завтрак в два тридцать,

пятиминутка  в  три тридцать, заводим моторы, взлет и опять  мы  на  своих

законных местах, и кислород исчезает в наших масках, приближается зенитная

артиллерия,  вся  черная  и желтая и молчаливая,  мессершмитты  с  черными

крестами и фокке-вульфы прокатываются сквозь нас в лобовых атаках,  желтый

огонь сверкает из их носовых орудий:

   В  полетах  со Стайлзом славы нет, и бомбежка не является полетом.  Это

грязная тяжкая работа, которая должна быть сделана.

   Много  времени  потребовалось, прежде чем  я  составил  свое  мнение  о

войне.  Я  американец. Мне повезло родиться у подножий  гор  Колорадо.  Но

однажды мне бы хотелось иметь право сказать, что я живу в этом мире, и  да

будет так.

   "Если  я  переживу это, мне нужно заняться своим делом и узнать кое-что

об  экономике и людях, и вещах: В конце концов имеют значение только люди.

Каждая  земля дорога кому-то, и она всегда стоит того, чтобы  этот  кто-то

дрался  за  нее.  Поэтому не земля, а люди много значат. По  моему,  война

именно об этом. За эти пределы я не могу уйти далеко".

   После   своего   боевого   путешествия  на   бомбардировщиках,   Стайлз

добровольно совершал боевые вылеты на Р-51. В 1944 году 21 ноября  он  был

сбит  во время сопровождения боевого вылета в Гановер. Он погиб в возрасте

23 лет.

   Но  Берт  Стайлз  не умер, поскольку у него был шанс создать  несколько

чернильных образцов на двухстах бумажных страницах, и создав это, он  стал

голосом  внутри  нас и нашим внутренним зрением для того, чтобы  мы  могли

смотреть  и  удивляться, и откровенно говорить о его жизни, а потому  и  о

нашей собственной.

   В  то  время,  тридцать  лет назад, самая важная  часть  Берта  Стайлза

заключалась  в желании засесть за лист бумаги недалеко от взлетной  полосы

Восьмой  Эскадрильи Военно-Воздушных Сил, и сейчас, в эту минуту,  эта  же

самая  бумага перед нами - мы можем потрогать ее, познакомиться  с  ней  и

заглянуть  внутрь. Эта важная часть и есть то, что делает любого  человека

тем, что он есть и значит.

   Чтобы лично побеседовать с Антуаном де Сент-Экзюпери, нам пришлось  бы,

например,  всматриваться в постоянно висящее над его головой облако  дыма.

Нам  пришлось  бы выслушивать и беспокоиться о его воображаемых  болезнях.

Нам  пришлось бы стоять в аэропорту и задавать себе вопрос: не забудет  ли

он сегодня снизить скорость при посадке?

   Но  как  только  различные  поводы не писать бывали  исчерпаны,  и  как

только  Сент-Экзюпери отыскивал свой чернильный колодец в комнатном хаосе,

и   когда  ручка  прикасалась  к  бумаге,  он  выпускал  из  плена   самые

трогательные   и  чудесные  мысли  о  полете  и  человеке  из   когда-либо

написанных. Нашлось бы немного таких пилотов, которые, читая его мысль, не

могли бы кивнуть и сказать "это правда", и которые не могли бы назвать его

другом.

   "Берегись этого ручейка (говорил Гилламет), он проходит по всему  полю.

Пометь  его  на  своей карте". А, я должен был помнить  ту  змею  в  траве

недалеко  от Мортрил! Простираясь во всю длину среди зеленого рая запасной

посадочной площадки, она лежала в ожидании меня на расстоянии тысячи  миль

от  того  места, где я сел. При случае она превратила бы меня  в  пылающие

канделябры.  А те храбрые тридцать овец, пасущихся на склоне  холма,  были

готовы обвинить меня.

   Ты  думаешь,  что  луг пустой, и вдруг - бац! В твоих колесах  тридцать

баранов.  Удивленная улыбка, и это все, что я мог прочитать в  лице  такой

жестокой опасности.

   Среди  самых лучших писателей, описывающих полеты, мы ожидаем встретить

очень  высокопарных  и  выражающих свою мысль  на  бумаге  весьма  сложным

слогом. Но это не так: на самом деле, чем выше мастерство писателя  и  чем

ближе  он к нам как друг, тем проще и яснее мысль, которую он сообщает.  И

странно, это сообщение мы не запоминаем, мы находим в нем то, что нам было

известно всегда.

   В  Маленьком  Принце Сент-Экзюпери раскрывает идею той  особой  дружбы,

которая  может  возникнуть  между пилотами самолета  и  другими  пилотами,

пишущими о полетах.

   "Вот  мой  секрет,  -  сказал лис маленькому принцу,  -  очень  простой

секрет:  только  сердцем  можно видеть вещи  правильно:  главное  невидимо

глазу".

   "Главное  -  невидимо глазу", - повторил Маленький Принц, так  что  он,

конечно же, запомнит это. Сент-Экзюпери пишет о тебе и обо мне, о тех, кто

точно  так  же как и он, оказались втянутыми в полет, и мы ищем  таких  же

друзей  в его пределах. Не рассмотрев это невидимое, не распознав,  что  у

нас  больше общего с Сент-Экзюпери и Дэвидом Гарнеттом, и Бертом Стайлзом,

и  Ричардом Хиллари, и Эрнестом Ганном, чем с нашим соседом, мы  оставляем

их  неприрученными,  и  тогда они для нас друзья  не  больше,  чем  тысячи

неизвестных  лиц.  Но  как  только мы поймем, что  это  реальный  человек,

который  взялся  за перо, это человек, который посвятил  полету  всю  свою

жизнь,  -  каждый  из них становится для нас единственным  во  всем  мире.

Главное  в  них  и  в нас невидимо глазу. Мы является другом  человеку  не

потому,  что  у  него каштановые волосы, или голубые глаза,  или  шрам  на

подбородке после старой авиакатастрофы, а потому, что у него те же  мечты,

он  любит  то же добро и ненавидит то же зло. Потому что он любит  слушать

тикающий звук мотора теплым спокойным утром.

   Голые факты бессмысленны.

   ФАКТ:   Человек,   носивший  униформу  командира  Французских   Военно-

Воздушных  Сил,  имя  которого Сент-Экзюпери,  в  своем  бортовом  журнале

записал   семь   тысяч   часов   летного  времени   и   не   вернулся   из

разведывательного полета над своей родной землей.

   ФАКТ:  Офицер разведки Люфтваффе Герман Корт вечером 31 июля 1944 года,

в  тот  вечер,  когда  самолет  Сент-Экзюпери был  единственным  пропавшим

самолетом,  повторяет  сообщение: "Доклад по  телефону:  гибель  самолета-

разведчика, который горящим упал в море."

   ФАКТ:  Библиотека Германа Корта в Аикс-ля Чапель с ее  почетной  полкой

для книг Сент-Экзюпери была разрушена во время бомбежки Союзной Авиацией.

   ФАКТ:  Ничто  из этого не разрушило Сент-Экзюпери. Нет ни  пули  в  его

моторе,  ни  пламени в кабине, ни бомбы, разрывающей его книги  в  клочки,

потому  что  настоящий Сент-Экзюпери, настоящий Дэвид  Гарнетт,  настоящий

Берт Стайлз - это не плоть, и все они - не бумага. Они - это особый способ

мышления,  возможно, очень похожий на наш собственный, но в то  же  время,

как лис нашего принца, единственный во всем мире.

   А смысл?

   Эти  люди с их единственной реальной и вечной частью живы сегодня. Если

мы отыщем их, мы можем наблюдать вместе с ними и смеяться с ними и учиться

с  ними.  Их  бортовые журналы переплавляются в наши, и наш полет  и  наша

жизнь становится богаче благодаря знакомству с ними.

   Эти люди могут умереть, только тогда, если о них совершенно забудут.

   Мы  должны  сделать для друзей то, что они сделали для нас - мы  должны

помочь  им  жить. На тот случай, если вы могли и не встретить  одного  или

двух из них, окажите мне честь и позвольте представить некоторых из них.

   М-р Гарольд Пенроуз. "В небе без эхо" (Арно Пресс, Инк.)

   М-р  Ричард  Хиллари. "Последний враг" (издавалась также под  названием

"Падение в пространстве")

   Лейтенант  Джеймс  Левеллин  Рис. "Англия -  моя  деревня"  (Книги  для

библиотек, Инк.)

   Госпожа Молли Бернхайм "Мое небо" (Издательство Макмиллан Ко, Инк.)

   М-р Роальд Даль "Вверх к тебе".

   Мисс Дот Лимэн "Один-один".

   Сэр Франсиз Чичестер "В одиночку через Тасманово море".

   М-р Гилл Робб Вилсон "Мир авиатора".

   М-р Чальз А. Линдберг "Дух святого Люиса" (Сыновья Чарльза Скрибнера)

   Госпожа  Энн  Морроу  Линдберг  "Север  для  Востока"  (Харкорт   Брейс

Иованович. Инк.).

   М-р  Невил Шьют "За поворотом", "Радуга и розы", "Пастораль" (Баллантин

Книга, инк.).

   М-р Гай Мурчи "Песня неба" (компания Хугтон Мифолин)

   М-р  К. Ганн "Полуденное пламя" (Баллантин Книга, инк.) "Судьба-охотник

(Саймон & Шустер, инк. Балантин Книга, инк.)

   Господин  Антуан  де  Сент-Экзюпери "Ветер, песок  и  звезды"  (Харкорт

Aрейс Иованович, инк.), "Маленький принц" (Харкорт Брейс Иованович, инк.).

   Если книга в печати, издатель указан. В остальных случаях посмотрите  в

библиотеках или букинистических магазинах.

 

 

 

 

 

                       Свет в ящике для инструментов

   То,   во  что  человек  верит,  по  мнению  философии,  становится  его

реальностью. Итак, я в течение многих лет повторял снова и снова: "Я -  не

механик".  Я  не был механиком. Когда я произнес: "Я даже не  знаю,  каким

концом отвертки забивают гвозди", я закрыл для себя целый мир света.  Кто-

то другой должен был работать с моим самолетом, иначе я не мог бы летать.

   Затем  случилось  так,  что  я приобрел старый  биплан  со  старомодным

круглым  двигателем в носовой части, и не нужно было много времени,  чтобы

понять,  что  эта  машина  не  потерпит  того,  кто  ничего  не  знает  об

индивидуальности  стосемидесятипятисильного "Мастера вихря"  и  о  ремонте

деревянных нервюр и распорок.

   Вот  так  ко  мне  пришло самое необычайное событие  в  моей  жизни.  Я

изменил привычное мнение. Я стал изучать механику самолетов.

   То,  что  кому-то другому было известно давно, для меня было совершенно

новым  приключением. Двигатель, например, разъединенный и разбросанный  на

рабочей  скамье,  просто коллекция частей странных форм,  -  это  холодное

мертвое железо. И те же части, собранные и закрепленные болтами в холодном

мертвом  корпусе,  становятся  новым существом,  законченной  скульптурой,

художественной формой, достойной любой галереи на земле. И, в  отличие  от

любой  другой скульптуры в истории искусства, мертвый двигатель и  мертвый

корпус оживают при прикосновении руки пилота, и их жизнь сливается  с  его

жизнью.  Существуя  порознь, железо, дерево,  ткань  и  человек  прикованы

цепями  к  земле. Вместе они могут подняться в небо, осваивая  места,  где

никто  из них до этого не был. Это было удивительным откровением для меня,

так  как  я все время считал, что механика - это куски металла и ворчливые

проклятия.

   Все  это  я  увидел  в  ангаре в момент, когда  открыл  глаза,  как  на

выставке  в  музее,  когда  кто-то  включил  свет.  Я  увидел  на   скамье

элегантность полудюймовой штепсельной розетки, спокойное простое изящество

гаечного   ключа,   чисто   вытертого  от   масла.   Как   студент-новичок

художественной  Академии, который в первый же день увидел работы  Винсента

Ван  Гога,  Огюста Родена и Александра Калдера, так я вдруг увидел  работу

фирмы   "Снэп-Он   и   Крафтсмен"  и  "Кресэнт  Тул  Компани",   молчаливо

поблескивающую на старых стеллажах.

   Мастерство  инструментов  привело  к  мастерству  двигателей,  и  через

некоторое время я стал понимать "Вихрь", думать о нем как о живом друге  с

причудами и фантазиями, а не как о таинственном мрачном незнакомце.  Каким

это  было  открытием - узнать, что происходит внутри этой  серой  стальной

коробки  за крутящимся всплеском лопастей винта и резкими взрывами  рокота

мотора.  Уже не было больше темно внутри этих цилиндров вокруг  коленвала;

там был свет - я знал! Там происходило всасывание воздуха, сжатие, энергия

и  разрежение.  Там  были конструкции, обеспечивающие давление  масла  для

поддержания  валов,  крутящихся с высокой скоростью,  беззаботные  клапаны

забора  воздуха  и  измученные клапаны выброса,  мечущиеся  вниз  и  вверх

согласно микросекундным графикам, проливая и выпивая свежий огонь. Там был

хрупкий  импеллер компрессора, отстукивающий семь раз по кругу при  каждом

повороте  винта.  Стержни и поршни, кольца клапанов и рычаги  шатуна,  все

стало   иметь   смысл,  совпадающей  с  той  же  простой  прямой   логикой

инструментов, которые крепили их на своих местах.

   Изучив  двигатели,  я перешел к корпусу и узнал о  сварочных  блоках  и

перегородках,  стрингерах и сшивании ребер, блоках  и  свинцовых  белилах,

мойке, сдвигах центров валов, боевом оснащении.

 

 

                                  *  *  *

 

   За  спиной  уже  годы полетов, и все же это был первый  день,  когда  я

увидел  самолет, изучал и наблюдал его. Все эти маленькие части, собранные

вместе,  должны создать готовый самолет - это здорово! Я терзался желанием

владеть  целым полем самолетов, потому что они такие симпатичные! Мне  они

были  нужны  для того, чтобы я мог обходить и осматривать  их  под  сотней

различных углов, при тысячном свете рассвета и сумерек.

   Я  начал  покупать свои собственные инструменты, начал  держать  их  на

своем  рабочем столе, чтобы иметь возможность смотреть и трогать их  время

от  времени.  Открытие, которое я сделал в механике  полета,  было  совсем

немалым. В ангаре я часами был поглощен самолетами Микеланджело, в цехах -

изучением ящиков с инструментами Ренуара.

   Самой  высокой формой искусства был человек, управлявший собой и  своим

самолетом во время полета, стремящийся к единению с настроем своей машины.

Я  узнал  благодаря безумно старому биплану, что для того,  чтобы  увидеть

красоту  и найти искусство, мне не нужно летать каждую минуту моей  жизни.

Мне   нужно  почувствовать  гладкость  металла  гаечного  ключа  в  девять

шестнадцатых  дюйма, походить по тихому ангару, просто  открыть  глаза  на

чудесные  гайки  и  болты, которые были так близки от меня  на  протяжении

долгого  времени. Такие удивительные и чудесные создания эти  инструменты,

двигатели, самолеты и люди, когда включен свет!

 

 

 

 

 

                              Везде все о'кей

   Часа  в  два ночи словно кто-то взял стофунтовую шутиху, зажег  фитиль,

запустил  все  это высоко в темноту над нами и нашими самолетами  и  удрал

сломя голову.

   Шар  динамитного  огня  вырвал нас из сна, пули тяжелого  дождя  градом

взрывались  на  наших  спальных мешках, черные  ветры  рвали  нас,  словно

одичавшие звери. Три наши самолета неистово подпрыгивали на туго натянутых

привязных  тросах,  бешено  дергались,  взбрыкивали  и  рвались   кувырком

унестись в ночь вместе с обезумевшим ветром.

   -Ухватись за стойку, Джо!

   -Что?  -  Его голос относило ветром, он тонул в дожде и грохоте  грома.

Вспышки  молний выхватывали его застывшим, того же цвета десяти  миллионов

вольт,  что  и деревья, несущиеся листья и горизонтально летящие  дождевые

капли.

   -СТОЙКА! УХВАТИСЬ ЗА СТОЙКУ И ДЕРЖИСЬ!

   Он  всем  телом  бросился на крыло в тот момент, когда  буря  начала  с

треском обламывать ветви деревьев, - мы с обеих сторон удерживали самолет,

чтобы  он не утащил нас обоих под крыльями и не отправился разгуливать  по

всей долине.

   Джо  Джиовенко, хиппующий подросток из Хиксвилла, Лонг-Айленд, из  тени

Нью-Йорка, у которого общее представление о грозах ограничивалось тем, что

они  издают  отдаленные  глухие раскаты в летнее время  где-то  далеко  за

городом,  сжимал,  как удав, эту самую стойку, лицом  к  лицу  сражаясь  с

ветром, молниями и дождем, а его спутанные темные волосы яростно клубились

вокруг лица и плеч.

   -СЛЫШЬ,  МЭН! - орал он за секунду до очередного динамитного взрыва,  -

Я УЖЕ НАЧИНАЮ КОЕ-ЧТО СЕЧЬ В МЕТЕОРОЛОГИИ!

   Спустя  полчаса  гроза  откатилась дальше и оставила  нас  в  теплой  и

темной тишине. Хотя мы видели небо, озаренное вспышками, и слышали рокот в

горах  на востоке, и с опаской оглядывались на запад, ожидая новых молний,

b(h(-   осталась  с  нами,  и  мы  наконец вползли  в  потрепанные  мокрые

спальники.  Хотя  и  спали  мы  изрядно промокшими,  среди  нас  шестерых,

оказавшихся  там в ту ночь, не было никого, кто не считал бы Увлекательное

Приключение-Перелет Через Страну одним из самых выдающихся событий в своей

жизни. Но отнюдь не попыткой преодоления каких-то препятствий. Привело нас

к  этому  или привело это к нам то общее, что было свойственно каждому  из

нас  и  потому нас объединяло - интерес к другим людям, обитающим на нашей

планете в наше время.

   Возможно,  толчок  этому  Приключению  дали  газетные  заголовки,   или

журнальные  статьи,  или  выпуски  новостей  по  радио.  Со  всеми   этими

бесконечными   разговорами  об  отчуждении  молодежи   и   разрыве   между

поколениями,  разросшемся до непреодолимо глубокой пропасти,  о  том,  что

единственная надежда, оставшаяся у ребят по отношению к этой стране, - это

снести  ее до основания и не отстраивать её вообще: может, с этого  все  и

началось. Но задумываясь над всем этим, я обнаружил, что не знаю никого из

таких  ребят, не знаю никого, кто не был бы склонен поговорить с  теми  из

нас, кто еще вчера сам был таким же пацаном. Я знал, что у меня в общем-то

найдутся  слова  для того, кто говорит: "Мир", вместо "Привет",  но  я  не

вполне себе представлял, какие именно.

   Что  было  бы,  - думал я, - если бы человек на самолете  с  обтянутыми

тканью  крыльями  приземлился где-нибудь на дороге  и  предложил  подвезти

голосующего  парня с рюкзаком? Или еще лучше, что произошло  бы,  если  бы

пара пилотов нашла местечко в своих самолетах для пары городских ребят,  и

они  махнули  бы  в полет миль на сто или на тысячу; в полет  на  одну-две

недели  над  горами, фермами и равнинами Америки? Ребят,  которые  никогда

прежде  не  видели  свою  страну дальше школьной  ограды  или  путепровода

скоростной магистрали?

   Кто  изменился бы при этом, - дети или летчики? Или и те, и  другие,  и

какие  это могли бы быть перемены? Где бы их жизни соприкоснулись,  а  где

они оказались бы так далеко друг от друга, что и не дозваться?

   Единственный  способ  выяснить, что произойдет с  твоей  идеей,  -  это

испытать  ее  на  практике.  Вот  так и появилось  на  свет  Увлекательное

Приключение-Перелет Через Страну.

   Первый  день  августа 1971 года, день туманный и сумрачный, собственно,

уже  близился  к  вечеру,  когда я приземлился в аэропорту  Сассекс,  Нью-

Джерси, чтобы встретить остальных.

   Луису   Левнеру,  владельцу  Тейлоркрафта  1946  года  выпуска,   сразу

пришлась  по душе идея полета. В качестве цели мы выбрали слет  Ассоциации

по  экспериментальным  самолетам в Ошкоше, штат Висконсин,  -  достаточное

основание  для  полета,  даже  если все остальные  откажутся  в  последний

момент.

   Гленн  и Мишель Норманы, канадцы из Торонто, услышали об этом перелете,

и хотя они не были совсем уж хипповыми ребятами, но с Соединенными Штатами

они  не  были  знакомы  и горели желанием увидеть страну  с  борта  своего

Ласкомба  1940  года выпуска. А когда я приземлился, на летном  поле  меня

поджидали  двое  молодых людей, выставивших себя напоказ всему  свету  как

хиппи. Длинные волосы до плеч, головные повязки из каких-то тряпок,  одеты

в вылинявшие спецовки, у ног рюкзаки и спальные мешки.

   Кристофер   Каск,  задумчивый,  миролюбивый,  почти  всегда   молчавший

новичок, по окончании средней школы получил стипендию Риджентс, - отличие,

которое достается двум процентам лучших учеников. Однако он не был убежден

в  том,  что  колледж - это лучший друг Америки, а получение диплома  ради

получения приличной работы не считал настоящим образованием.

   Джозеф  Джиовенко, повыше ростом, более открытый в общении  с  другими,

все  подмечал  внимательным глазом фотографа. Он знал, что  у  видео  есть

будущее  как  у  формы  искусства,  и к  изучению  именно  этой  формы  он

намеревался приступить осенью.

   Никто  из нас не знал в точности, как все получится, но перелет  -  это

звучало  интересно. Мы встретились в Сассексе и озабоченно поглядывали  на

небо,  на туман и облачность, ограничиваясь редкими словами, так как  пока

%i%  не  знали  толком, как общаться друг с другом.  Наконец  мы  кивнули,

погрузили на борт наши спальники, запустили двигатели и резво покатили  по

взлетной  полосе  и  дальше - в небо. Сквозь шум моторов  невозможно  было

понять, что думали эти ребята, оказавшись в воздухе.

   Сам  я  думал о том, что во время первого полета мы далеко залетать  не

будем.  Облака клубились темно-серым варевом над западными вершинами  гор,

клочья  тумана висели на ветвях деревьев. Поскольку путь на запад был  для

нас  закрыт,  мы  пролетели десять миль на юг,  затем  еще  пятнадцать,  и

наконец,  оказавшись  в  клубящемся  и  все  густеющем  вокруг  нас  супе,

приземлились на небольшой полоске травы поблизости от Андовера, штат  Нью-

Джерси.

   В тишине этого места еще тише и незаметнее начался дождь.

   -Многообещающим стартом это не назовешь, - сказал кто-то.

   Но ребята не были обескуражены.

   -Надо  же  - свободная земля в Нью-Джерси! - сказал Джо. - А  я  думал,

она сплошь заселена!

   Раскатывая  одеяло на траве и мурлыкая себе под нос мотивчик  на  слова

Москиты,   держитесь   подальше  от  наших  дверей,   я   радовался,   что

отвратительная  погода  не  справилась  с  нашим  хорошим  настроением,  и

надеялся,  что  завтрашний безоблачный рассвет застанет  нас  в  пути  над

нашими горизонтами.

   Дождь  лил  всю  ночь.  Он  барабанил  галечной  дробью  по  перкалевым

крыльям,  шелестя в траве - сначала сухо, потом с плеском, по  мере  того,

как  трава  становилась  болотистой  жижей.  К  полуночи  мы  окончательно

отчаялись увидеть хотя бы одну звезду или же как-то уснуть в этом  болоте;

в  час  ночи мы по-прежнему скорчившись сидели в самолетах, тщетно пытаясь

вздремнуть. В три часа ночи, после многочасового молчания, Джо сказал:

   -В жизни под этаким ливнем не мок.

   Из-за  тумана  рассвело поздно: четыре дня кряду нас  донимали  туманы,

облачность и дожди. Через четыре дня взлетов при малейшем прояснении неба,

через  четыре дня змееподобного просачивания в промежутки между  грозовыми

фронтами   и  скачков  от  одного  маленького  аэропорта  к  другому,   мы

приблизились к Ошкошу, находившемуся от нас на расстоянии тысячи  миль,  в

общей  сложности  всего  на  шестьдесят две мили.  Мы  спали  в  ангаре  в

Страдсбурге,  штат  Пенсильвания; в здании аэропорта в  Поконо-Маунтин;  в

клубе летной школы в Лихайтоне.

   Мы  решили  вести дневник перелета. За этим занятием, да еще  из  наших

разговоров  под  дождями  и в туманах, мы начали понемногу  узнавать  друг

друга.

   Джо,  к  примеру, был изначально убежден, что у каждого  самолета  есть

своя личность, свой характер, как у людей, и он, не смущаясь, заявлял, что

тот бело-голубой, стоящий там, в углу ангара, действует ему на нервы.

     не  знаю,  почему. Все дело в том, как он стоит там  и  смотрит  не

меня. Мне это не нравится.

   Летчики тут же ухватились за это, и пошли рассказы о самолетах,  живших

каждый  на  свой лад, и делавших то, что сделать было невозможно,  -  одни

взлетали,  если приходилось, с немыслимо короткого разбега,  чтобы  спасти

чью-то  жизнь,  другие  невероятно  долго  планировали  с  остановившимися

двигателями  над  гористой местностью. Потом пошел  разговор  о  том,  как

действуют  крылья,  о ручках управления, о двигателях и  винтах,  потом  о

переполненных школах и наркотиках в студенческих городках,  затем  о  том,

как  рано или поздно в жизни человека сбывается то, что он крепко задумал.

Снаружи черный дождь; внутри - эхо и нестройный шум голосов.

   В дневник же мы записывали то, что не решались произносить вслух.

   "Это  действительно  что-то!" - записал Крис Каск  на  четвертый  день.

"Каждый  день  -  это  целая  цепь неожиданностей,  происходят  совершенно

невероятные  вещи.  Один  тип одалживает нам свой  "мустанг",  другой  тип

одалживает  нам  свой "кадиллак", все разрешают нам спать в  аэропортах  и

буквально  из  кожи  вон  лезут, чтобы нам  угодить.  И  неважно,  где  мы

находимся, и доберемся ли мы когда-нибудь до Ошкоша. Везде все о'кей"!

   Доброта людей - это было нечто, во что ребята никак не могли поверить.

   -Я обычно заходил с Крисом в магазин или шел следом за ним по улице,  -

сказал  Джо, - и наблюдал за людьми, смотревшими на него. Его волосы  были

такими  же  длинными, как сейчас, даже длиннее. Они проходили  мимо  него,

смотрели,  иногда  даже останавливались, кривились или отпускали  какое-то

замечание.  Его осуждали. В их глазах видно было отвращение,  а  ведь  они

даже не знали, кто он такой!

   После  этого  я  принялся наблюдать за людьми, наблюдавшими  за  нашими

хиппи.  При  первом  их появлении всегда наступал шок, то  же  оцепенение,

которое  почувствовал и я, когда увидел их впервые. Но как только у  кого-

нибудь  из  них появлялся шанс заговорить, шанс показать, что  они  тихие,

спокойные  люди, которые не собираются швыряться бомбами  и  взрывать  все

подряд, как огонек враждебности исчезал за полминуты.

   Однажды  нас  захватила плохая погода над горами западной Пенсильвании.

Мы  удрали от нее, затем сделали круг и посадили наши самолеты на  длинном

поле скошенной травы близ городка Нью-Махонинг.

   Едва  мы  выбрались на землю, как на пикапе, неторопливо поскрипывающем

по мокрой стерне, к нам подкатил фермер.

   -Неполадки  какие-нибудь,  а?  -  Сначала  он  произнес  это,  а  потом

нахмурился, увидев ребят.

   -Нет, сэр, - сказал я. - Так, мелочи. Тучи опустились слишком низко,  и

мы  решили, что лучше приземлиться, чем залетать выше в горы. Надеюсь,  вы

не возражаете:

   Он кивнул.

   -Нормально. У вас все в порядке?

   -Спасибо вашему полю. У нас все хорошо.

   Через  несколько  минут еще три грузовика и легковая машина  сползли  с

грунтовой  дороги  на  поле;  повсюду  шел  оживленный,  полный   интереса

разговор.

   -:  вижу,  они  низко так летят там, над участком Нильссона,  и  тут  я

подумал,  что  с  ним  что-то  случилось.  Потом  подлетели  еще   два   и

приземлились, и стало тихо, и я уж не знаю, что и подумать!

   У  всех фермеров короткая стрижка, все гладко выбриты, они настороженно

поглядывали на длинные волосы и головные повязки и не вполне понимали, кто

им тут свалился на голову.

   И тут они услышали, как Джо Джиовенко говорит Нильссону.

   -Это  что, ферма? Настоящая ферма? Я никогда не видел настоящей: Я  сам

из города: а это что растет из земли, кукуруза?

   Нахмуренные  лица  оттаяли в улыбках, словно  одна  за  одной  медленно

загорались свечи.

   -Само  собой,  это кукуруза, сынок, и вот так она растет, прямо  здесь.

Иногда  приходится  поволноваться. Хотя бы тот  же  дождь.  Слишком  много

дождей,  а  потом  сразу сильный ветер - и весь урожай  полег,  а  у  тебя

неприятности, это уж точно:

   Как-то тепло было наблюдать эту сцену.

   Их  мысли  легко читались по их глазам. Хиппи, которых нужно опасаться,

-  это те мрачные типы, которым плевать на дождь, на солнце, на землю,  на

кукурузу: которые сами ничего не делают, а страну губят. Но эти  ребята  -

они вовсе не такие, это сразу видно.

   Когда  горы  очистились от туч, мы предложили прокатить кого-нибудь  на

самолетах,  но ни у кого как-то не хватило духу подняться в воздух.  Тогда

мы завели моторы, рванули с сенокоса в небо, покачали на прощанье крыльями

и полетели дальше.

   "Потрясающе!"  -  записал  в  дневнике  Крис  в  тот   вечер.   -   "Мы

приземлились  на  поле  и  разговаривали с  фермерами,  и  те  говорили  с

ирландским  и  шведским  акцентом.  Я  и  не  знал,  что  такие   есть   в

Пенсильвании.  Все  такие славные. Дружелюбные. Это по-настоящему  открыло

мне  глаза.  Многие мои естественные средства защиты сломлены.  Просто  не

надо  беспокоиться и довериться ходу событий. Все мои маленькие  планы  на

будущее  были по-настоящему поколеблены. У меня уже больше ни  в  чем  нет

c"%`%--.ab(,  и это хорошо, потому что это учит двигаться вместе  с  общим

потоком".

   Начиная  с этого дня мы плыли на запад в чистой голубизне воздуха,  над

чистой зеленью земли и фермами, похожими на ростки солнечного света.

   После  всех  наших  объяснений на земле Крис и Джо  были  готовы  взять

управление  на  себя. И первые же их часы полета со сдвоенным  управлением

проходили в полете строем.

   -Маленькие поправки, Джо, МАЛЕНЬКИЕ ПОПРАВКИ! Ты хочешь держать  другой

самолет  как раз где-то: здесь. Добро? Ну вот, получилось, ты уже  летишь.

Теперь полегоньку. Чуть добавь газу, чуть сбрось. ПОЛЕГЧЕ!

   Прошло   не  так  уж  много  времени,  и  они  действительно  научились

удерживать самолеты в строю. Для них это был тяжелый труд, и давалось  это

им  намного  труднее,  чем  надо  бы, но  они  сразу  после  взлета  хищно

дожидались  момента, чтобы схватиться за ручки управления  и  еще  немного

потренироваться.

   Потом  они  начали  взлетать  сами:  сначала  по-беличьи,  панически  и

суетливо,  перепрыгивая в последний момент через сигнальные огни  взлетной

полосы   и  снежные  указатели,  стоящие  вдоль  нее.  Когда  они  немного

освоились,  мы  начали учиться сваливаться из строя через  крыло  в  один-

другой штопор, и наконец они начали сами приземляться, учась и впитывая  в

себя науку, как сухие губки, погруженные в море.

   Ну  а мы каждый день узнавали что-нибудь новое об их жизни и языке.  Мы

учились  говорить  на  жаргоне  хиппи, а моя  записная  книжка  постепенно

превращалась  в  словарь этого языка. Джо требовал,  чтобы  я  выговаривал

слова  как можно небрежнее, - мы раз за разом учились говорить: "Эй,  мэн,

что  за дела?", но это было потруднее, чем, полет в строю: Я так и не смог

этому как следует научиться.

   -"Знаешь,  - говорил Джо, - что означает Гм или Ух. Верняк означает 

категорически  согласен",  - это говорится только  в  ответ  на  очевидное

утверждение или для наколки.

   -А что это такое, - спрашивал я, - когда "устраиваешь тусовку"?

   -Не знаю. Я никогда ее не устраивал.

   -Хотя  в  моем  словарике было довольно много слов из языка  наркоманов

(марихуана  -  это  еще  и Мэри Джейн, травка, коробочка,  зараза,  дым  и

конопля;  "пятак" - это пятидолларовый пакетик травки, "забалдеть"  -  это

ощущение, испытываемое при ее курении), ни один из ребят не брал  с  собой

наркотиков  в  это  Приключение-Перелет. Меня это  озадачило,  так  как  я

полагал, что каждый уважающий себя хиппи должен выкуривать пачку сигарет с

марихуаной в день, и я спросил об этом их самих.

   -Куришь, в основном, от скуки, - сказал Крис, и мне стало ясно,  почему

я  ни  разу не видел их с наркотиками. Сражения с грозами, приземления  на

сенокосах, обучение полетам в строю, да еще взлеты и посадки,  -  о  скуке

тут не могло быть и речи.

   В  разгар  моих уроков их языка я заметил, что ребята начали  усваивать

летный жаргон, обходясь без всяких словарей.

   -Эй,  парень, - спросил я как-то у Джо, - вот это словечко "заторчать",

знаешь,  - я не совсем врубился, что оно значит. Как бы ты его использовал

в предложении?

   -Можно  сказать:  "Мужик, я заторчал". Когда хорошенько  обкуришься,  у

тебя  такое чувство, словно шея всаживается тебе в затылок. - Он на минуту

задумался, потом просиял. - Это точь-в-точь такое же ощущение,  как  когда

выходишь из штопора.

   И тут я сразу все понял о торчании.

   Словечки   вроде   "волочить  хвост",  "тряпичное  крыло",   "взлет   с

конвейера",  "петля",  "срыв на горке" так  и  мелькали  в  их  речи.  Они

научились  вручную  проворачивать винт,  чтобы  запустить  двигатель,  они

повторяли наши движения на сдвоенном управлении при каждом боковом заносе,

скольжении  на крыло, при каждой посадке на короткой полосе и  при  каждом

взлете с грунта. Они схватывали все до мелочей. Однажды утром Джо, целиком

поглощенный  усилиями  удерживать самолет в строю, крикнул  мне,  сидящему

a'  $(: "Будьте добры, помогите мне оттриммировать самолет". Он не слышал,

как я расхохотался. Неделей раньше "триммирование" - это было нечто такое,

что делалось с рождественской елкой.

   Потом как-то вечером, сидя у костра, Крис спросил:

     сколько стоит самолет? Или сколько надо денег, чтобы летать на нем,

скажем, год?

   -Тысячу  двести,  полторы тысячи долларов, - сказал ему  Лу.  -  Летать

можно и за два доллара в час:

   Джо  был  поражен.  -  Тысяча  двести долларов!  -  Последовало  долгое

молчание. - Это же всего по шесть сотен на двоих, Крис.

   Слет  в  Ошкоше  был карнавалом, который не произвел  на  них  никакого

впечатления.  Они  были  захвачены не столько  самолетами,  сколько  идеей

самого  полета, идеей разъезжать на каком-нибудь воздушном  мотоцикле,  не

обращая  внимания  на дороги и светофоры, и пуститься открывать  для  себя

Америку. Это все больше и больше начинало занимать их мысли.

   Райо, штат Висконсин, был нашей первой остановкой по дороге домой.  Там

мы   прокатили  над  городом  три  десятка  пассажиров.  Ребята   помогали

пассажирам усаживаться в самолеты, рассказывали о полетах тем, кто  пришел

поглазеть,  и обнаружили, что человек, имеющий свой самолет,  может  таким

образом  даже  покрывать свои расходы. В тот день мы заработали  пятьдесят

четыре доллара в виде взносов и пожертвований, что обеспечило нас горючим,

маслом  и  ужинами на несколько дней. В Райо городок устроил нам пикник  с

горой  салатов,  горячих сосисок, бобов и лимонада,  что  как-то  сгладило

воспоминания  о  ночах  в  мокрых  спальниках  за  компанию  с   голодными

москитами.

   Здесь Гленн и Мишель Норманы расстались с нами, чтобы лететь дальше  на

юго-восток,  встретиться  там  с  друзьями  и  продолжать  знакомиться   с

Америкой.

   "Нет  ничего более поэтического или радостно-печального, - записал Крис

в дневнике, - чем провожать друга, улетающего в самолете".

   А  мы  полетели на юг, теперь уже вчетвером на двух самолетах, на юг  и

на восток, и снова на север.

   Вместо  интенсивного воздушного движения мы увидели в  тот  понедельник

всего два других самолета во всей воздушной зоне Чикаго.

   Вместо  1984  мы  видели внизу на сельских дорогах  лошадей  и  повозки

эмишей в Индиане и трехконные упряжки, тянущие плуги на полях.

   В  последний вечер нашего пути мы приземлились на сенокосе мистера  Роя

Ньютона,  неподалеку от Перри-Сентер, штат Нью-Йорк. Мы поговорили  с  ним

немного, прося разрешения заночевать на его земле.

   -Конечно,  вы  можете  остаться здесь, - сказал он.  -  Только  никаких

костров, ладно? Тут кругом сено:

   -Никаких  костров,  мистер Ньютон, - пообещали мы. -  Большое  спасибо,

что позволили нам остаться.

   Позднее заговорил Крис.

   -Если убить кого-нибудь, наверняка можно смыться на самолете.

   -Убить, Крис?

   -Что  если  бы  мы приехали на машине, или на велосипедах,  или  пришли

пешком?  Разве был бы он с нами таким же добрым и позволил бы нам остаться

здесь?  Зато  на  самолетах, да еще когда начало темнеть, -  приземляйтесь

сколько угодно!

   Это  звучало  несправедливо,  но это было  именно  так.  Звание  пилота

давало определенные привилегии, и ребята это подметили.

   На  следующий день мы вернулись в аэропорт Сассекс, штат Нью-Джерси,  и

Увлекательное  Приключение-Перелет Через  Страну  официально  завершилось.

Десять дней, две тысячи миль, тридцать часов в воздухе.

   -Невесело  мне,  - сказал Джо. - Все закончилось. Это было  здорово,  а

теперь все закончилось.

   Только  поздней  ночью я еще раз раскрыл дневник и  заметил,  что  Крис

Каск внес туда последнюю запись.

     узнал такую громадину всего, - писал он. - Это открыло моему разуму

f%+cn  кучу вещей, которые существуют за пределами Хиксвилла, Лонг-Айленд.

Я  многое  увидел  по-новому.  Я теперь могу  отступить  немного  назад  и

взглянуть  на  что-то под другим углом. При всем этом я почувствовал,  что

это  важно  не только для меня, но и для всех, кто был со мной  вместе,  и

всех,  с  кем  мы  встречались,  и  я  это  понял  еще  тогда,  когда  оно

происходило,  а  это  совершенно обалденное чувство. Оно  произвело  много

ощутимых и неощутимых перемен у меня в уме и в душе. Спасибо."

   Это  и был мой ответ. Вот что мы можем сказать ребятам, которые говорят

"Мир"  вместо "Привет". Мы можем сказать им "Свобода", и с верной  помощью

видавшего виды самолетика с матерчатыми крыльями мы можем показать им, что

мы имеем в виду.

 

 

 

 

 

                       Слишком много тупых летчиков

   Какой-то  мудрец  однажды сказал: "Беда не в том,  что  летает  слишком

много летчиков. Беда в том, что летает слишком много тупых летчиков!"

   Есть  ли  на  свете хоть один авиатор, который бы с этим не согласился?

Сколько листьев в лесу, столько раз я входил в зону точнехонько на  нужной

высоте,    на   безупречном   расстоянии   от   посадочной   полосы,    по

противопосадочной прямой, - на точно выверенной дистанции планирования  на

случай  если  заглохнет двигатель, - словом, все тщательно подготовлено  к

развороту на цель. И тут я оглядывался и видел, Боже ты мой, какого-нибудь

балбеса, который с ревом, на полном газу заходит с двух миль на посадку, и

ему даже в голову не приходит, что его винт может перестать вращаться.

   И  прощай  моя  распрекрасная схема движения, потому что я  рывком  даю

газ,  задираю  нос и ухожу на малой скорости, чтобы спасти  все,  что  еще

можно  спасти. Не раз я высказывал своей приборной панели,  что  вижу  там

внизу  человека  с головой из цельного куска дуба, человека,  которому  до

лампочки, что если он летит по своей дурацкой схеме, то всем остальным  он

тоже  ломает схемы, потому что каждый изо всех сил старается держаться  от

него подальше. И я, тихий и спокойный человек, который никогда даже голоса

не  повысит  при  виде  демонической дурости, окружающей  меня  на  земных

дорогах,  дурно  отзываюсь о своих собратьях-летчиках,  когда  нахожусь  в

воздухе. С чего бы это?

   Возможно, я говорю о них дурно потому, что сколько угодно могу  ожидать

проявления невежества от кого-нибудь, ползающего по поверхности земли,  но

одного  лишь  совершенства я ожидаю от всякого, взлетающего  в  небеса,  и

обнаружив,   что  дело  обстоит  как  раз  наоборот,  впадаю  в   жестокое

разочарование.

   Слишком много тупых летчиков? Еще бы. Если бы каждый мог быть таким  же

хорошим  авиатором, как я и как вы, сегодня не было бы  ни  конфликтов  во

всей авиации, ни вопросов относительно ее будущего.

   Все  дело  в  обучении.  Научите такого балбеса  летать  по  правильной

схеме, применив простой метод сброса газа, когда он, болтаясь, заходит  на

посадку  -  и  это его мигом научит! Создайте новые двигатели с  заводской

гарантией отказа не больше одного раза на каждые пятьсот летных  часов,  и

повсюду в небесах будут летать только хорошие летчики.

   Так  я  ворчу,  мечу  громы и молнии и делаю внушения  своей  приборной

панели,  примечая, где приземляются нарушители (и, само собой, козлят  при

посадке),  и  с  тихой  яростью глядя на них на  земле.  Однако  стоит  им

выбраться  из самолета, как они тут же исцеляются и становятся  совершенно

нормальными людьми, милыми, славными, улыбчивыми, не подозревающими, какую

сумятицу  они внесли в мою изумительную полетную схему. Я смотрю  на  них,

потом в конце концов качаю головой и ухожу, не говоря ни слова.

   А  потом пришел момент, когда я сам сделал козла при посадке. Это я-то:

козла!

   Хотя  этого  никто  не видел, хотя, разумеется, со  мной  этого  больше

-(*.#$  не повторится, но все же это меня обеспокоило.

   Беспокойство усилилось в небольшом городке Маунт-Эйр, штат  Айова,  как

раз  на  закате  над  узкой полоской травы, где не  было  ни  души,  кроме

воробьев да полевого жаворонка.

   Со  мной  летели еще три самолета. Эти самолеты пилотировали: 1)  пилот

коммерческих  чартерных  рейсов, 2) командир лайнера  одной  авиакомпании,

находящийся  в отпуске, и 3) студент третьего курса колледжа на  первом  в

своей жизни собственном самолете.

   На  земле  уже