Ричард Бах                 1994 г.

Бегство от безопасности

 

 

 

 

 

 

 

ВВЕДЕНИЕ

 

Моя истина прошла длительную переработку. Полагаясь на интуицию, я с надеждой разведывал и бурил ее месторождения, фильтровал и концентрировал в долгих размышлениях, затем ос­торожно попробовал подать ее в свои двигатели и посмотреть, что из этого выйдет.

Было несколько выхлопов, одна-две детонации, и я понял, насколько капризной может оказаться моя самодельная фило­софская смесь. Весь в копоти, но поумневший, только недавно я осознал, что работал на этом странном топливе большую часть своей жизни. По сей день я с тщательно выверенным безрассуд­ством капля по капле повышаю его октановое число*.

* Определяет антидетонационные свойства топлива.Прим. перев.

Я взялся за создание этого своего топлива вовсе не для заба­вы, и не потому, что никогда не заправлялся обычным. Страстно ища первопричины бытия и цели существования, я, пилот ВВС, словно подросток, знакомился с религиями, штудировал Аристо­теля, Декарта и Канта на вечерних курсах.

И вот последнее занятие закончено, я медленно и тяжело ша­гаю по тротуару, охваченный странным унынием. При всем моем старании я вынес из классов лишь одно: эти господа еще меньше моего знали, кто мы и почему находимся здесь, а мои представ­ления на этот счет были не более чем редкими проблесками по­нимания.

Эти мощные интеллекты бороздили стратосферу выше по­толка моих армейских истребителей. Я намеревался беззастенчи­во позаимствовать их опыт, но, сидя в аудитории, вынужден был сдерживаться от крика: “Кому все это нужно?!”

Практический Сократ восхищал меня тем, что предпочел уме­реть за принципы, когда этого легко было избежать. Другие были не так требовательны. Такие огромные фолианты мелкого шриф­та и в конце концов единственный их мудрый вывод: “Тебе самому решать, Ричард. Откуда нам знать, что потребуется имен­но тебе?”

Курс окончен, и я бесцельно бреду в ночи, шаги гулко разда­ются в пустоте университетского городка и моей души.

Я пришел на эти занятия в поисках руководства, мне необхо­дим был компас, чтобы пройти через джунгли. Существующие религии казались мне шаткими, плохо скрепленными мостками, готовыми обрушиться при первом же шаге, превращая детские вопросы в неразрешимые загадки. Почему религии цепляются за Вопросы-На-Которые-Нет-Ответов? Неужели непонятно, что “Нет ответов” это не ответ?

Снова и снова, встречаясь с новой теологией, я задаю себе простой вопрос: могу ли я эту веру претворить в мою жизнь?

И каждый раз под тяжестью этого вопроса причудливые пос­троения начинают шататься и трещать, затем внезапно обруши­ваются у меня на глазах.

Я хотел бы спасти мир от подобного обвала. Что чувствует человек, который отдал всю жизнь какой-нибудь религии, гаран­тирующей конец света 31 декабря сего года, и проснулся в ново­годнее утро от пения птиц? Он чувствует себя одураченным.

За моей спиной в темноте послышались женские шаги. Я пос­торонился вправо, чтобы пропустить незнакомку.

Вот я и закончил курс, изучив два десятка философий, самых ярких в истории человечества, и ни одна не дала мне ответа. Все, чего я у них просил, это указать, как мне смотреть на мир, чтобы просто жить. Вроде бы не такой уж и сложный вопрос для Фомы Аквинского или Георга Вильгельма Фридриха Гегеля. Их ответы, однако, подходили только им самим и были совершенно бесполезны в моей жизни, такой далекой от них.

Неужели ты ничему не научился? сказала она. Ведь тебе только что дали то, что ты надеялся найти все эти годы, а ты этого не понял?

Вспышка раздражения. Эта женщина не просто проходила мимо, она прислушивалась к моим мыслям! Простите? переспросил я как можно холоднее. Темноволосая, с дерзкой светлой прядью, старше меня лет на двадцать, просто одетая. Не подозревает, как я поступаю с незна­комцами, врывающимися в мои раздумья.

Ты получил то, что пришел узнать, сказала она. Чув­ствуешь ли ты, что твоя жизнь сейчас меняет направление?

Я оглянулся. На тротуаре позади меня больше никого не бы­ло, и все же я был уверен, что она принимает меня за кого-то другого. Я никогда до этого не встречал ее ни на занятиях по философии, ни где-нибудь еще.

Мне кажется, мы с вами не знакомы, сказал я ей. Она неожиданно рассмеялась.

“Мне кажется! Мы с вами не знакомы!”Она помахала рукой у меня перед носом. Тебе показали, что готовых ответов не существует! Ты что, не понял? Только один человек может ответить на твои вопросы!

О Господи, подумал я. Сейчас она сообщит мне, что спасение в Иисусе, и омоет меня в крови Агнца. Может, отпугнуть ее, начав громко цитировать Библию? Я набрал в легкие воздуха.

Когда Иисус сказал “Только через Меня придете к Отцу нашему”, Он говорил о Себе не как о бывшем странствующем плотнике, а как о воплощении духа...

Ричард!сказала она. Пожалуйста!

Я остановился и повернулся к ней, ожидая, что будет дальше. Она все так же улыбалась, и ее глаза блестели звездным сиянием. А она выглядит вовсе не такой уж бесцветной, как мне показа­лось вначале. Неужели раздражительность мешает мне видеть людей?

Пока я смотрел на нее, уличное освещение, должно быть, из­менилось. Она не просто привлекательна, она настоящая краса­вица.

Она терпеливо ждала моего полного внимания. Может быть, меняется она сама, а не освещение? Что происходит?

Иисус не даст тебе того, что ты ищешь, сказала она.Как и Лао-цзы или Генри Джеймс. Если бы ты сейчас всматри­вался в нечто большее, чем хорошенькое личико, ты бы обнару­жил... ну-ну, и что ты обнаружил?

Я вас знаю, не так ли? сказал я. В первый раз за время разговора она нахмурилась. Черт возьми, ты прав.

 

 

Сколько я помню, так было всегда. Всегда кто-то шел за мной по пятам, сталкивался со мной, когда я поворачивал за угол, воз­никал в метро или в кабине самолета чтобы объяснить, в чем суть урока того или иного странного события.

Сперва я считал этих людей фантомами, плодом моего собс­твенного воображения; и первое время так оно и было. Но каково же было мое удивление, когда несколько следующих моих анге­лов-учителей оказались такими же явно трехмерными смертны­ми, как и я сам, пораженными не меньше моего неожиданной встречей.

Через некоторое время я уже не мог точно сказать, кем были те, кто следили за мной и моим обучением, фантомами или смертными, поэтому я решил относиться к ним как к обычным людям до тех пор, пока они не исчезают посреди разговора или не переносят меня в другие миры, чтобы проиллюстрировать ту или иную идею.

В конце концов, это не так уж важнокто они на самом деле. Некоторые из них были ангелами, забывшими представиться, и мне потребовались годы, чтобы увидеть их крылья. Других я счи­тал живым Откровением, а они потом оказывались просто дур­ной вестью.

Эта книга рассказывает об одной из таких встреч на моем скромном пути к истине, о том, чему она меня научила и как эти знания изменили мою жизнь.

Похожи ли ваши уроки на мои? Кто я ангел с опаленными крыльями, несущийся по той же трассе, что и вы, или один из тех странных субъектов, которые, невнятно бормоча, пристают к вам на улице? Некоторых ответов мне никогда не узнать.

Однако поторопимся, чтобы не опоздать к началу первой главы.

 

 

 

 

 

 

 

Один

 

Я стоял на вершине горы и следил за ветром. Далеко у горизонта он гнал легкую рябь по поверхности озера, слабея по мере приближения ко мне. В двух тысячах футов подо мной ветер сгибал несколько столбиков дыма над городскими крышами, ше­велил живой изумруд листвы на деревьях у подножия горы. Ука­затели ветра из тонкой пряжи периодически оживали в восходя­щих тепловых потоках у края обрываполминуты трепета, две минуты ленивого затишья.

Хорошо бы ветер подул, когда буду прыгать, подумал я. Подожду порыва.

Ты сегодня болван, или можно мне?

Я обернулся и повеселел: это была Сиджей Статевант, затяну­тая в стропы и зашнурованная от ботинок до шлема парапланеристка, ростом едва достигавшая моих плеч. Из кармана летного комбинезона выглядывал ее талисман затертый плюшевый мишка. Позади нее на земле сверкало нейлоновыми красками ак­куратно разложенное крыло.

Я жду, пока подует сильнее, сказал я ей. Можешь идти вперед, если хочешь. Спасибо, Ричард. Свободно?

Я уступил ей дорогу:

Свободно.

Она постояла секунду, всматриваясь в горизонт, затем от­чаянно ринулась к краю обрыва. Какое-то мгновение это выгля­дело самоубийством: она мчалась к неминуемой смерти на кам­нях внизу. Но уже в следующее мгновение крыло параплана хлопнуло мягкой тканью и взорвалось вихрем ярко-желтого и розового нейлона, прозрачным облаком заклубилось над ней,и появился огромный китайский воздушный змей, чтобы спасти ее от безумной смерти.

К тому моменту, когда ее ботинки коснулись края обрыва, она уже не бежала, а летела, повисну в в люльке из ремней, от кото­рых протянулись прочные стропы к гигантскому крылу.

Ее муж наблюдал за полетом, застегивая крепления своих ремней.

Давай, Сиджей, прокричал он, найди нам подъем покруче!

Первый, кто прыгает в пропасть, называется ветряным болва­ном. Остальные наблюдают за ним и загадывают, будут ли сегод­ня сильные восходящие потоки воздуха у края обрыва, а значит, и высокие парящие полеты. Если молитва не поможет, то в застывшем воздухе останется только спланировать на дно долины и затем снова карабкаться наверх; иногда, если повезет, какой-ни­будь добродушный водитель, проезжающий по горной дороге, подбросит вас на вершину.

Яркий балдахин развернулся и стал подниматься. Мы, шесте­ро ожидающих своей очереди, прокричали дружное ура. Но параплан тут же снова заскользил, теряя высоту. Раздался стон. Вероятно, в этот день даже самый опытный летун не продержит­ся в воздухе более получаса.

Я некоторое время наблюдал за Сиджей и чуть было не про­зевал свой долгожданный порыв ветра: листья зашелестели, взметнулись указатели, закачались ветки деревьев. Самый мо­мент.

Я повернулся к ветру спиной и потянул за веревки. Мое крыло приподнялось с земли, с шелестом и треском наполнилось возду­хом и, словно гигантский парус торгового корабля, ринулось в небо.

Впечатление было такое, как будто я тяну на веревках за со­бой перистое облако или шелковую радугу размахом в тридцать метров от края до края. Из-под краев ткани, еще касавшейся зем­ли, вырвались и затрепетали ярко-желтые указатели ветра. Я сто­ял среди воздушного потока, а надо мной пульсировал купол: без перьев и воска, этот воздушный змей удержал бы Икара от паде­ния на землю. Да, для него он опоздал на три тысячи лет, а для меня появился как раз вовремя.

Скосив глаза, я посмотрел на свою радугу изнутри, проверяя, не запутались ли стропы, и повернулся лицом к ветру.

Чертовски прекрасна жизнь. Я налег на ремни и стал подтяги­вать моего змея к краю обрыва, медленно и тяжело, как водолаз в своем костюме перед погружением в пучину. Наконецпос­ледний шаг за хлипкий край обрыва; но вместо того, чтобы сор­ваться вниз, я отрываюсь от края, радуга надо мной поднимает меня ввысь, и мы летим над вершинами деревьев, удаляясь от горы со скоростью пешехода.

Давай, давай, Ричард! кричит кто-то.

Я легонько оттягиваю управляющий строп, разворачиваюсь и улыбаюсь через воздушную пропасть пяти парапланеристам, стоящим на вершине горы среди кучи шелка и паутины строп. Им тоже не терпится накинуть на ветер тонкую ткань и унестись туда, где небо примет их в свои объятия. Отличный подъем! кричу я им.

Но порыв ветра, поднявший меня вверх, внезапно стих; вос­ходящий поток иссяк.

На уровне моих глаз, пока я скользил вниз и пытался поймать хоть какой-нибудь поток, появились и проплыли мои друзья на вершине горы. Вдали к северу от меня летала Сиджей; накренив параплан, она вращалась в крутой спирали и с трудом удержива­ла высоту. Внизу подо мной проплывал склон горы, переходя­щий в глубокую пропасть.

Два года назад, подумал я, у меня здорово поднялся бы уро­вень адреналина в крови: зависнуть в одиночестве на пятидесяти шнурочках в полумиле от земли. Сейчас все это больше напоми­нало ленивые грезы о полете: нет никаких приборов, нет кокона из стекла и металла вокруг меня, только переливы красок, дрей­фующих над головой по воздушному океану.

В какой-то миг сбоку возник ворон и застыл на расстоянии равновесия между страхом и любопытством. Голова от удивления повернулась набок, черный глаз напряженно уставился на меня: никак, фермера ухватила и несет радуга!

Я откинулся на стропах, как ребенок на высоких качелях, пос­мотрел на склон горы подо мной и оставил свои попытки поймать восходящий поток. Об этом ли я мечтал в детстве, когда запускал на лугу бумажного змея? Быстрее орла была мечта, но медленнее бабочки оказалась эта нежная, мягкая дружба с небом.

Внизу простиралось широкое зеленое поле, которое мы облю­бовали в качестве места для посадки. Вдоль дороги стояли при­паркованные машины тех, кто решил понаблюдать за полетом парапланеристов. Нацеливаясь на ровный участок травы, кото­рый все еще качался в сотне футов подо мной, я насчитал пять стоящих машин; шестая тормозила. Мне казалось странным, что кто-то на земле стоит и смотрит, как я провожу в небе свое личное время. За исключением тех моментов, когда я участвовал в аэро-шоу, я всегда чувствовал себя невидимым во время полета.

Через десять минут после того, как я шагнул в воздух, я опять встал на твердую почву, сбавил скорость полета крыла до нуля, ступил на одну ногу, потом на другую. Крыло все еще держалось надо мной, страхуя от падения. Я потянул за задние стропы, и крыло снова превратилось в мягкий шелк, окружив меня цвет­ным облаком.

Сиджей и другие виднелись точками высоко в небе; времена­ми зависая, они с трудом поднимались вверх, переходя от потока к потоку. Они сражались упорнее, чем я, и наградой за их труд было то, что они все еще были в воздухе, тогда как я уже стоял на земле.

Я разложил крыло на земле и стал складывать его от краев к центру, пока оно не превратилось в мягкий прямоугольник; я прижал его к земле, чтобы вышел весь воздух из складок, туго свернул и уложил в рюкзак.

Хотите, подброшу вас наверх?

Голос ангела парапланеристов, благая весть о спасении от полуторачасового подъема пешком на вершину горы.

Спасибо!Я обернулся и у видел седоватого коротышку с дружеским взглядом преподавателя колледжа. Он наблюдал за мной, скрестив руки и прислонившись спиной к машине.

Интересный спорт, сказал он. Отсюда снизу вы выг­лядите как фейерверк.

Да, это приятная забава, сказал я, поднимая тюк за одну лямку и направляясь к машине, но вы не представляете, нас­колько лучше ехать, чем идти пешком в гору.

Отчего же, представляю. И рад помочь вам. Он протя­нул мне руку. Меня зовут Шепард.

Ричард, сказал я.

Я бросил рюкзак с парапланом на заднее сиденье, а сам уст­роился рядом на пассажирском месте. Это был ржавенький “фор­дик” 1955 года выпуска. Рядом с водителем на истрепанной об­шивке переднего сиденья лежала книга заглавием вниз.

Сверните налево по трассе, и там еще около мили до сле­дующего поворота, объяснил я маршрут.

Он завел мотор, дал задний ход и выехал на трассу.

Отличный день, не правда ли? сказал я.

Уж если кто-то настолько мил, что сам предлагает подвезти тебя на вершину горы, то, видимо, нужно с ним поболтать из вежливости.

Он помолчал некоторое время, будто бы внимательно следя за дорогой.

Вам приходилось встречать когда-нибудь людей, похожих на героев ваших книг? вдруг спросил он.

У меня упало сердце. Это, конечно, еще не конец света, если незнакомец знает твое имя. Но я мечтаю об обществе Анонимных Знаменитостей, ведь никогда не знаешь, почему тебя узнал имен­но этот незнакомец и чем это может закончиться. Ощетинься на цветы поклонников покажешься высокомерным дураком. Но и обниматься с пучеглазым маньяком немногим лучше, чем це­ловаться с бомбой.

В первую секунду я подумал, что передо мной маньяк и мне следует немедленно распахнуть дверцу и выпрыгнуть на дорогу. Но затем я решил, что это можно пока отложить на случай крайней необходимости, тем более что в качестве ответа на заданный вопрос прыжок из машины выглядит не очень хорошо.

Все герои моих книг существуют реально, ответил я, решив, что доверчивая правдивость будет лучшим средством от неприятностей, хотя с некоторыми из них я не встречался в пространстве-времени.

И Лесли тоже действительно существует?

Ее любимый вопрос.

К чему он клонит? Разговор с каждой минутой становится все менее невинным.

Здесь лучше свернуть, это дорога к вершине. Она грязная и местами крутая, но по ней легче подниматься. Будьте внима­тельны на вершине. Эти парапланы такая заразная вещь, что вы даже не заметите, как попадетесь на крючок и никогда уже от этого не отделаетесь.

Шепард пропустил мою уловку мимо ушей.

Я спрашиваю потому, что я сам один из тех, о ком вы писали. Я был с вами, еще когда вы были мальчишкой. Я ваш ангел-учитель.

Я объявил Максимальную Боевую Готовность, защитная сте­на была возведена в мгновение ока.

Хватит вопросов. Скажите прямо, что вам нужно?

Дело не в том, что мне нужно, Ричард, а в том, что нужно тебе.

Машина поднималась в гору достаточно медленно, и я мог выпрыгнуть, не рискуя сломать себе шею. Не торопись, подумал я, пока что он не обозвал тебя безбожным антихристом и, кажет­ся, не вооружен. Кроме того, во мне еще сохранилось тепло первого впечатления. Парень нес чушь, но был симпатичным.

Если ты ангел-учитель, то должен знать ответы на все воп­росы, сказал я.

Он взглянул на меня удивленно и улыбнулся.

Конечно, знаю! Собственно, ради этого я здесь. Как ты догадался?

У меня есть вопросы, я спрашиваю, ты отвечаешь, идет?Если Шепард персонаж из моих книг, то сейчас это выяснится.

Идет, ответил он.

В детстве у меня были две любимые игрушки, как их звали?

Твой верблюд был Кемми, зебру звали Зибби.

Мое первое изобретение. Что это было?

Хитрый вопрос.

Это реактивный двигатель длиной восемь дюймов, от­ветил он.Диаметр четыре дюйма, шов спаян оловом, все смон­тировано на конце штанги длиной пять футов. Ты знаешь, что олово не выдержит температуры и двигатель взорвется через одну-две минуты, но прежде чем это произойдет, ты увидишь, что идея работает. Спирт в качестве топлива. Двигатель взрывается. Пламя по всему двору...

Он говорил, продолжая вести машину, и описывал мои раке­ты, мой дом, друзей и семью, мою собаку; он сообщал такие подробности давно минувших событий моей жизни, которых я бы сам никогда не вспомнил без его рассказов.

Конечно, персонажи моих книг совершенно реальны, но не­которые из них представляют собой что-то вроде тахионов*... Они существуют в своем пространстве, такие же яркие проявле­ния жизни, как мы в своем. Из книг они могут проникать в мой мир и изменять его.

* Гипотетические частицы, движущиеся быстрее, чем свет в пус­тоте. Прим. перев.

Шепард был либо одним из этих существ, либо величайшим в мире психологом.

...олеандровые джунгли прямо за углом дома. Из дымохода на распорке свисает конструкция, которую ты собрал из листа меди и сварочного прутка. Искривленные эллипсыты называ­ешь это Радаром. В гараже стоят корзины с древесным углем и картины домашние работы твоей мамы, она ходит на художес­твенные курсы. Дровяная пристройка, через которую ты незамет­но проникаешь в дом...

Вопрос.

Он сразу перестал рассказывать. Мы ехали молча. Вечнозеленые деревья защищали дорогу от полуденного солнца. Старая машина на малой скорости с трудом преодолевала крутой подъем.

Ты не говоришь было, ты говоришь есть, сказал я.Это время моего детства. Оно для тебя все еще существует. Тот, кого ты называешь мной и кому, как ты считаешь, что-то нужно, это Дикки, то есть я в моем далеком прошлом?

Он кивнул.

Конечно. Это время никуда не ушло, оно не дальше, чем противоположная сторона улицы.

Еще вопрос.

Спрашивай что хочешь.

Сколько будет сто тридцать один в кубе?

Я ангел, а не компьютер, рассмеялся он.

И все-таки, попробуй угадать.

Пять тысяч двадцать семь?

Он ошибся больше чем на миллион. Этот парень не всеведущ, по крайней мере, математика не его конек. Чего он еще не знает?

Есть ли на небесах гравитация?

Он в удивлении повернулся ко мне:

Давно ли тебя интересует этот вопрос?

Около года. Я был... смотри, камень.

Слишком поздно. С божественной беззаботностью он наско­чил на камень.

Еще вопросы?

Я не стал возвращаться к вопросу о гравитации. Гораздо боль­ше, чем гравитация на небесах, меня сейчас интересовало, кто этот странный человек.

Зачем... почему ты такой, какой ты есть?

Есть такая поговорка: “Избыток чувств недостаток мыс­лей”.

В том, как он произнес эти слова, я почувствовал горький вкус истины.

Я уже понял, что он не причинит мне вреда; я понял, что он подобрал меня этим утром не для того, чтобы подвезти на верши­ну горы; я знал, что математика не его стихия. Меня переполняли новые вопросы обо всем на свете.

Ты так говоришь потому, спросил я, что это имеет какое-то отношение к делу, ради которого ты здесь?

Конечно.

Не потому ли он понравился мне с первого взгляда, что я уже где-то видел его улыбку?

 

 

 

 

 

 

 

Два

 

 Ангелы-учителя водят машины весьма посредственно. На од­ном из поворотов на Тигровой горе дорога наклонена к обрыву, и водители для безопасности всегда прижимаются здесь к внут­реннему краю. Еще и сегодня можно увидеть на камнях обочины отчаянный тормозной след и полоски сожженной резины от ко­лес Шепарда.

Извини, сказал он, я давно не водил машину.

А, ну это уже немного легче.

Мои ступни свело, я мертвой хваткой держался за истрепан­ный подлокотник сиденья.

Тяжело или легко это мало заботило моего водителя. Его интересовало другое.

Ты уже мало что помнишь из своего детства, не так ли?

Когда ты говоришь, я вспоминаю. А так нет.

Ты славный мальчишка. Когда ты хочешь чему-нибудь на­учиться, ты берешься за это очень серьезно. Помнишь, как ты учился писать?

Я вспомнил уроки Джона Гартнера по художественной лите­ратуре в средней школе. Учится ли вообще кто-нибудь писать, или мы только прикасаемся к кому-то, кто дает нам возможность почувствовать силу исчезнувшего слова?

Нет, сказал он, я имею в виду то время, когда ты только учился писать на бумаге. Твоя мама сидит за кухонным столом и пишет буквы, а ты сидишь рядом с ней, с карандашом и бумагой, и выводишь О, L, E, петли, крючки и кружочки, страницу за страницей.

Я вспомнил. Красный карандаш. И R и S на листке бумаги. Я чувствовал себя таким большим это я сотворил эти аккурат­ные знаки, стройными рядами слева направо выстроившиеся на бумаге. Мама похвалила мою работу, и это вдохновило меня на дальнейшие подвиги. Сегодня у меня самый скверный почерк в мире.

Итак, ты достаточно хорошо знаешь Дикки, не так ли?спросил я.

Гораздо лучше, чем тебя, кивнул он.

Потому что он нуждается в помощи, а я нет?

Потому что он просит помощи, а ты нет.

Форд совершил последний поворот, и мы въехали на вершину горы. Деревья расступились, открывая бескрайний горизонт на севере и на западе. Шепард остановил машину в ста футах от площадки, с которой стартовали парапланеристы; я открыл дверцу.

Я рад, что вы пришли от него, сказал я. Передадите ему привет?

Он не ответил. Я вышел из машины, забрал сумку с парапланом и закинул ее на плечо. Как и прежде, ветра почти не было. Я подумал, что если мне опять не удастся взлететь, то это будет мой последний прыжок сегодня, я соберу вещи и пойду домой.

Я наклонился и помахал водителю рукой через окно машины.

Рад был познакомиться, мистер Шепард. Спасибо, что под­везли.

Он кивнул, и я повернулся, чтобы идти.

Подожди минутку, сказал он.

Я обернулся.

Ты не мог бы надписать книгу для Дикки?

Почему бы и нет?

Мне в голову не пришло, что это невозможно. Что прыжки через барьер времени могут совершать только надежда и интуи­ция и что он непреодолим для бумаги и чернил.

Я поставил рюкзак с парапланом на землю, открыл дверцу и опять влез в машину.

Шепард развернул книгу, которая лежала между нами на пе­реднем сиденье.

Ты когда-то дал обещание, сказал он. Ты, вероятно, уже не помнишь.

Вы правы, я не помню.

В детстве у меня была масса фантазий: мечты и желания, дет­ские представления о правильном устройстве мира. Я уже вряд ли сейчас смог бы разобраться, что в моих воспоминаниях было мечтами, а что действительными фактами.

Это было очень давно, мистер Шепард. Дикки так далеко от меня, это совсем другой человек, я уже забыл, каким он был.

Но ты ему не чужой. Он надеется, что ты никогда не забу­дешь его, что ты сделаешь что-то, чтобы научить его, как пра­вильно жить. Он отчаянно ищет то, что ты уже знаешь.

Найдет, сказал я.

Но только тогда, когда достигнет твоих лет. Ты обещал провести один эксперимент: посмотреть, кем он станет, если ему не нужно будет тратить пятьдесят лет на пробы и ошибки.

Я обещал это себе?

Шепард кивнул.

В 1944 году, когда я сказал тебе, что время не является для меня такой непреодолимой стеной, как для тебя. Ты обещал, что когда тебе будет пятьдесят, ты напишешь книгу, опишешь в ней все, чему научила тебя жизнь, и передашь назад во времени маль­чику, которым был ты. К чему стремиться, как быть счастливым, как уберечь свою жизнь, все то, что ты хотел знать, когда был им.

В самом деле?

Указатели ветра ожили в тепловом потоке, дотянувшемся до вершины горы.

Какая милая идея.

Шепард откашлялся.

Это было пятьдесят лет тому назад, Ричард.

Он заерзал на сиденье.

Он ждет ответа, тот мальчик, которым ты был. Ты обещал.

Я не помню никаких обещаний.

Ангел посмотрел на меня так, словно я продал свою душу дьяволу. Я подумал, что мои слова прозвучали несколько грубо; но ни мальчик, ни ангел не знают, как это тяжело писать.

Скажи ему, что я забыл свое обещание, но пусть он не волнуется, все будет в порядке.

Шепард вздохнул.

Эх, Ричард, сказал он, неужели обещание ребенку ничего не значит для тебя?

Нет если выполнение этого обещания разорвет его сер­дце! Ему совсем не нужно знать, что впереди будут бури, из ко­торых он один выберется живым, один из всей семьи! Ему совсем не нужно знать о разводе и предательстве, о банкротстве, о том, что еще тридцать пять лет он будет искать и не сможет найти женщину своего сердца. Шепард, один год это уже вечность для девятилетнего мальчика. Ты прав, это обещание ничего не значит!

Я предполагал что-то подобное, сказал он и грустно улыбнулся. Я знаю, как это трудно, написать книгу. Я знал, что ты не станешь писать ее, поэтому я написал ее за тебя.

 

 

 

 

 

 

 

Три

 

Все, что тебе осталось сделать, это подписать книгу,сказал ангел, протягивая мне ее. Пусть останется нашим ма­леньким секретом, что у тебя не было времени написать ее само­му. Дикки никогда об этом не узнает. Что бы там ни было, он считает тебя Богом.

Не нужно врать мальчишке. Скажи ему прямо: он не пред­ставляет себе, о чем просит. Передай ему, что когда он достигнет моего возраста, то поймет, что книги не пишутся по прихоти или по старым обещаниям. Книги рождаются после многих лет мучи­тельных размышлений над идеями, которые никогда не увидят свет, если ты не изложишь их на бумаге, но даже и в этом случае книга крайнее средство, это выкуп, который ты платишь за право возвратить свою прожитую жизнь из небытия. Какое счастье, когда книга закончена и все, что я хотел сказать, в ней записано, спасибо Создателю за это, и я заслужил теперь право спокойно провести свое свободное время здесь, на горе, с моим парапланом!

Я скажу ему то, что должен сказать, сказал ангел, не слишком смутившись. К тому же я хорошо знаю, что написал бы ты. Поэтому просто подпиши книгу, не в том смысле, что ты ее написал, а просто заверь, что все в ней написано правильно и что ты это одобряешь. И я пойду.

Он достал из кармана фломастер.

Просто пару слов ободрения, что-нибудь вроде: Береги честь смолоду! и подпись.

Я впервые взглянул на томик, который он мне протягивал. Зеленая обложка цвета свежей листвы, белый квадрат заголовка:

ОТВЕТЫ некоторые наставления по поводу того, что следу­ет делать и думать, чтобы прожить счастливую жизнь. Успех гарантирован Ричардом Бахом.

Мое сердце забилось. Спокойно, подумал я, существует очень много хороших книг с отвратительными названиями. Я раскрыл книгу и взглянул на содержание.

Семья

Школа

Учеба

Работа

Деньги

Ответственность

Обязанности

Служба

Забота о ближних

Я просмотрел дальше две страницы убористого текста, прос­то названия глав. Если у Дикки и бывала бессонница, то теперь она ему не угрожает.

Я наугад раскрыл книгу. Важной составной частью твоего рабочего окружения является благополучие служащих. Тща­тельно продуманный план перевода на пенсию так же эффекти­вен, как и повышение зарплаты, а автоматическое регулирова­ние стоимости жизни равноценно сбережениям в банке.

Я содрогнулся. А как же насчет того, чтобы найти любимое занятие и сделать его своим бизнесом, подумал я.

Попробую еще. Все, что ты делаешь, отражается на твоей семье. Прежде чем сделать что-то предосудительное, подумай: будет ли твоя семья счастлива, если тебя поймают на этом?

О Боже. Третий раз должен быть удачным. Бог все видит. Придет время, и он спросит: был ли ты достойным граждани­ном? Скажи Ему, что ты по крайней мере пытался.

Я сглотнул комок, нервно перевернул несколько страниц. Мальчик хочет узнать, чему я научился за пятьдесят лет, и он получит это? Откуда у ангела эти дьявольские идеи?

Ты создаешь свою собственную реальность, так позаботься, чтобы это была счастливая реальность. Посвяти себя другим, и они благословят тебя.

Я не знал, что книгу так трудно разорвать пополам, но когда я справился с этим, то швырнул одну половину Шепарду.

“Ты создаешь свою собственную реальность? Они благос­ловят тебя?” Я вот только не пойму, то ли ты настолько глуп, то ли меня считаешь придурком, который поверит всему этому бре­ду! В любом случае, нужно быть сумасшедшим, чтобы писать это в книге для невинного ребенка... для Дикки! Чтобы он это прочел! Реальность это то, что он видит своими глазами! Какому дьяволу ты служишь?

Я замолчал, потому что почувствовал, что сейчас сорву голос и что мой кулак, из которого торчат вырванные из книги листы, витает уже под самым носом у ангела.

Это не гранитный памятник, я могу изменить текст, если тебе что-то не нравится...

Шепард, у мальчика была мечта! У него была великая идея: узнать, какой была бы его жизнь, если бы ему не пришлось потратить пятьдесят лет на отсеивание правды от лжи! А ты бе­решь его мечту и превращаешь ее в благополучие служащих? И ты еще собираешься сказать ему, что эта книга от меня?

Ты дал обещание, сказал он голосом праведника. Я знал, что ты не позаботишься о том, чтобы выполнить его и на­писать книгу. Я попытался тебе помочь.

Меня несло по реке ненависти, на берегу знак: “Опасно. Впе­реди пороги!” Какие пороги? Можно ли впасть в большую ярость, чем я испытываю в эту минуту? И не задушить ли мне этого типа голыми руками?

Вдруг мой голос стал совершенно спокойным.

Шепард, ты волен делать все, что тебе заблагорассудится. Но если ты дашь невинному ребенку эту массу безвкусной дряни, да еще подпишешь такой эрзац пятидесятилетней мудрости моим именем (в это мгновение мои глаза засверкали, как раскаленные добела острия двух кинжалов), я найду тебя даже в преисподней и скормлю тебе эту книгу страница за страницей.

Я думаю, мои слова не столько испугали его, сколько поразили своей искренней решимостью.

— Отлично, сказал он, — я рад, что тебя это волнует.

Вот что значит быть ангелом! Во всем они способны видеть светлую сторону.

 

 

 

 

 

 

 

Четыре

 

Я поднял рюкзак и зашагал прочь, покачивая головой. Очеред­ной урок для тебя. Только из-за того, что первый встречный ока­зался из другого пространства, не думай, что он в чем-то тебя мудрее или что он может сделать что-нибудь лучше, чем ты сам. Смертный или бессмертный, человек всегда останется только результатом того, чему он научился.

Я стал разворачивать крыло на верхней площадке, откуда стартовали парапланеристы. Я все еще ворчал что-то о безмозг­лых ангелах, сующих нос в мое прошлое. Когда я поднял глаза, фордик и его странный пассажир уже исчезли.

Я молился, чтобы Шепард действительно исчез, а не уехал вниз по дороге. Даже если он избрал езду, то я надеялся увидеть его на каком-нибудь дереве у дороги, когда буду подниматься обратно.

Затянул ремни, надел перчатки; пряжки и шлем надежно зас­тегнуты. Другие парапланеристы давно улетели, трое уже при­землились. Еще три крыла держатся в воздухе, далеко внизу, пор­хая, как бабочки, на фоне зеленых деревьев, они все еще охо­тятся за восходящими потоками воздуха.

Не дожидаясь, пока ветер поднимет крыло, я сразу пошел прямо к краю обрыва, посмотрел, как плавно растет огромная радуга надо мной, и шагнул в воздух.

Как бы понравилось Дикки лететь сейчас вместе со мной... Он увидел бы, что в жизни самое важное! Здесь находишь то, что действительно любишь, и узнаешь об этом все, что тебе нужно знать. И вверяешь свою жизнь собственным знаниям, и у бегаешь от безопасности, бросаясь с горы в воздушную пропасть, полагаясь на Закон Полета, на то, что невидимые глазу воздушные по­токи подхватят тебя и понесут над землей...

В этот момент словно запятая попала в строку моих мыслей крыло наполнилось свежим дуновением ветра. Я потянул за правый управляющий строп и развернулся, чтобы удержаться в струе восходящего потока; и параплан вместе со мной стал медленно подниматься в небо.

За холмами на западе из-за линии горизонта стал появляться Сиэтл, сверкающий Изумрудный Город из сказочной страны Оз. Солнечные лучи сверкали на поверхности залива Пьюджета, а дальше возвышалась громада Олимпийских Гор, хранящих зимнюю стужу под снежными шапками. Здесь много было тако­го, что понравилось бы ему.

Примерно в десяти футах справа от меня появилась малень­кая бабочка. Она решительно била маленькими крылышками и летела с той же скоростью, что и я. Я повернулся к ней, она круто увернулась, но затем вернулась ко мне, пролетела у самого шле­ма и исчезла где-то в южном направлении.

Это было бы интересно Дикки, его вообще интересовали все существа, рожденные для полета: что эта бабочка делала здесь, на высоте двух тысяч футов, и какие дела влекли ее к югу?

И вообще, подумал я, мальчик должен жить не в голове Шепарда, а где-то в глубинах моих собственных воспоминаний. Я так мало помнил о своем детстве, а Дикки хранит его все цели­ком. Мои нынешние поступки и представления уходят глубоко корнями в события его повседневной жизни. Если бы я нашел способ встретиться с ним, я бы смог и сам многому научиться, и ему рассказать о тех испытаниях и ошибках, которые ждут его впереди.

Восходящий поток ветра утих и через несколько минут Сиэтл снова скрылся за холмами. Первый из приземлившихся парапланеристов уже стоял на стартовой площадке и наблюдал, как я скольжу вниз.

Зависнув между небом и землей, я расслабился и задумался а что произойдет, если приоткрыть дверь между мной и тем мальчиком, которым я был? Как долго я даже не вспоминал о нем! Если бы не Шепард со своей дурацкой книгой, я бы, навер­ное, никогда не вспомнил о Дикки.

Я представил себе дверь, ведущую в глубину моего прошло­го, я поднимаю тяжелый деревянный засов, дверь со скрипом открывается. Внутри темнота и холод странно. Может быть, он спит.

Дикки, крикнул я в глубь моей памяти,это я, Ричард. Уже прошло пятьдесят лет, пацан! Не хочешь ли поздороваться?

Он ждал меня в темноте, нацелив на меня огнемет. Десятая доля секунды и все вспыхнуло огнем и алой яростью:

ПОШЕЛ ВОН! УБИРАЙСЯ ПРОЧЬ, ПРОКЛЯТЫЙ БО­ГОМ ОТСТУПНИК, ТЫ, ПРЕДАВШИЙ МЕНЯ, ПРОДАЖНЫЙ, НИЧТОЖНЫЙ ОДНОФАМИЛЕЦ, НЕНАВИСТНАЯ МНЕ ВЫ­РОСШАЯ ИЗ МЕНЯ ЛИЧНОСТЬ, В КОТОРУЮ, НАДЕЮСЬ, Я НИКОГДА НЕ ПРЕВРАЩУСЬ! ПОШЕЛ ПРОЧЬ И НИКОГДА НЕ ВОЗВРАЩАЙСЯ СЮДА И ОСТАВЬ МЕНЯ В ПОКОЕ!

Я задохнулся, голову сжало шлемом, я захлопнул тяжелую дверь и очнулся в затянутых на мне ремнях, под парапланом, повисшим над деревьями Тигровой горы.

Фу-у-х! Неужели моя память запускает в меня ракеты? Я ожи­дал, что мальчишка бросится в мои объятия, из темноты к свету, переполненный вопросами, открытый для той мудрости, кото­рую я собирался ему дать. Я открывал дверь для великолепной, невиданной еще дружбы, а он безо всякого предупреждения чуть не зажарил меня заживо!

Вот тебе и любящий мальчик внутри тебя. Хорошо еще, что на двери тяжелый засов. Никогда больше я не подойду к ней, тем более не притронусь к этой заложенной во мне бомбе на взводе.

К тому времени как я приземлился, все остальные парапланеристы уже выстроились к новому прыжку, не выбирая, будет ве­тер или нет. Будет так же. Я упаковал крыло, забросил его в ба­гажник машины, завел мотор и поехал домой. Всю дорогу я, не переставая, думал о том, что произошло.

Лесли возилась вокруг сливового дерева в саду; увидев меня, она помахала мне секатором. Земля вокруг нее была усеяна сре­занными ветками разной длины.

Привет, дорогой. Как ты полетал? Ты получил удоволь­ствие?

Моя жена это любящая и прекрасная женщина, родная ду­ша, единомышленник, которого я нашел, когда потерял уже вся­кую надежду найти. Если бы она только смогла разделить со мной тот мир, в который я попал, и стать его частью, только не такой далекой, таинственной и пугающей. Получил ли ты удовольствие? Как можно ответить на этот вопрос?

 

 

 

 

 

 

 

Пять

 

— Огнемет?

Другая на ее месте стала бы смеятьсямой-то вчера пришел домой и такую вот историю рассказал! Она свернулась калачи­ком на кушетке рядом со мной, укрыв ноги одеялом и грея озяб­шие руки чашкой горячего мятного чая. Если вы хотите продрог­нуть до костей, то моя жена может вам посоветовать заняться весенней обрезкой деревьев в саду.

Что может означать для тебя огнемет? спросила она.

Это значит, что я подавлен. Я хочу вычеркнуть кого-то из своей жизни. Не просто убить, а так, чтобы от него не осталось даже пепла.

Если ты так поступаешь, когда подавлен, то чего от тебя можно ожидать, когда ты взбешен?

Да, Лесли. Он не был подавлен, он был взбешен.

По мере того как я рассказывал, моя история теряла трагич­ность и превращалась в забавное происшествие, случившееся со мной. Шепард был просто свихнувшимся фанатиком, который вычитал что-то такое, что зациклило его на мне. Выдумав эту историю, он подсунул мне свою ужасную рукопись в надежде, что я ее опубликую.

Был ли он ангелом-учителем? Мы все ангелы-учителя друг для друга, мы все чему-то учимся, когда напрягаем свой мозг и вспоминаем что-то важное, давно забытое. Мне нужно было ему сразу и напрямик сказать, что сегодня я забыл свою ученическую шапочку и что я собираюсь подняться на эту гору пешком, так что спасибо и всего хорошего.

Моя жена не разделила моего веселья по поводу схватки с тем мальчиком. Она давно предполагала, что мальчик живая часть моего существа, отвергнутая и беспризорная, нуждающаяся в том, чтобы ее нашли и любили. В Шепарде она увидела союз­ника.

Подумай, существует ли какая-нибудь причина, по кото­рой Дикки мог бы тебя ненавидеть?

Там было темно и холодно, как в тюремной камере. Если он полагает, что это я заточил его туда, а сам ушел, оставив его в темноте беспомощного, то... На некоторое время я сосредото­чился на своих ощущениях. Пожалуй, он мог быть немного расстроен этим.

Расстроен? она нахмурилась.

Хорошо. Пожалуй, он бы охотно разрезал меня на мелкие кусочки и скормил крысам.

Прав ли он? И не ты ли запер ту дверь?

Я вздохнул и положил голову ей на плечо.

А мог ли я взять его с собой? Каждую неделю я встречаюсь с массой людей, в дополнение к тем, с которыми я встречался уже раньше. И завтра все будет так же. Должен ли я нынешний тас­кать его через всю эту толпу, заботиться о том, чтобы не смутить его чувства, ставить на голосование, чем мы займемся сейчас...

Я и сам чувствовал, что это звучит так, будто я оправдываюсь.

Толпа здесь ни при чем, сказала она. Но если ты полностью откажешься от него, прогонишь даже воспоминания о своем детстве, останется ли у тебя твое прошлое?

Я помню свое детство.

Я надулся. Я не сомневался, что она поймет и то, что я не досказал. Как нечасто я вспоминал редкие оазисы в безжизнен­ной пустыне моего детства. Это должна была быть сказочная страна, но когда я оглядываюсь, она кажется пустой, как будто я проник в Настоящее по фальшивому паспорту.

Расскажи мне сто своих воспоминаний, попросила Лесли.

В ее прошлом были свои черные дыры, детские приюты в ее воспоминаниях представлялись статичными и безжизненными. У нее не было никаких воспоминаний о том, откуда у маленькой девочки переломы, так хорошо заметные на рентгеновских сним­ках. Тем не менее ее повседневная жизнь полна воспоминаний о тех временах, когда она была девочкой, и эти старые знания помогают ей решать сегодняшние проблемы и выбирать завт­рашние.

Устроит два?

Хорошо, два.

Я забыл.

Давай, давай, ты можешь вспомнить, если захочешь.

Я наблюдаю облака. Лежу на спине на пустыре за нашим домом, вокруг зеленеет дикая пшеница. Я вглядываюсь в небо, как в немыслимо глубокое море, облака плывут по нему это острова.

Хорошо, сказала она.Наблюдение за облаками. Даль­ше?

Но ведь это важно, подумал я. Не пролистывай наблюдение за облаками, небо было моим прибежищем, моей любовью, оно стало моим будущим и остается моим будущим до сих пор. Не говори “дальше”, небо для меня все!

Водонапорная башня, сказал я.

Какая еще водонапорная башня?

Когда я был маленький, мы жили в Аризоне. На ранчо, где стояла водонапорная башня.

Что у тебя было связано с водонапорной башней? Почему ты вспомнил?

Не помню. Наверное, потому, что вокруг не было ничего более примечательного, предположил я.

Хорошо. Еще воспоминания?

Уже два.

Она все ждала, как будто надеялась, что я вспомню еще что-то третье после того, как рассказал два воспоминания вместо ста.

Однажды я провел весь день на дереве, почти до самой темноты, сказал я, и решил, что сделал для нее даже больше, чем обещал.

Зачем ты влез на дерево?

Я не знаю. Ты хотела воспоминаний, а не объяснений.

Опять молчание. Еще несколько образов я поймал в фокус дергающегося, скрипящего кинопроектора, каким мне представ­лялось мое детство, но и они были памятниками неизвестно чему: гонки на велосипедах с друзьями детства; маленькая скульптура смеющегося Будды. Если я расскажу ей об этом и она попросит объяснить, что это значит, я ничего не смогу сказать.

Трое из моих бабушек и дедушек умерли еще до того, как я родился, а четвертый вскоре после рождения. И мой брат тоже умер. Но ведь ты это знаешь.

Это только статистика, а не воспоминания, подумал я.

Смерть брата Лесли опустошила ее душу. Она никак не могла поверить, что смерть моего брата не произвела на меня такого же сокрушающего воздействия. Но это правда, я почти не заметил этого события.

Вот, пожалуй, и все.

Я ожидал, что она снова скажет: как это так, смерть брата ты относишь к статистике и не называешь даже воспоминанием?

Ты помнишь, как Дикки говорил, чтобы ты написал для него книгу?

Вопрос ее прозвучал так невинно, что я догадался: она что-то задумала. Во всем, что произошло сегодня, я не видел предвест­ников конца света. Самое ужасное из всего этого мальчик с огнеметом было не более чем плодом моей фантазии.

Не говори глупости, сказал я. Как я мог это помнить?

Вообрази, Ричи. Представь себе, что ты девятилетний мальчик. Твои бабушка и дедушка Шоу умерли, твои бабушка и дедушка Бахи умерли тоже, твой брат Бобби только что умер. Кто следующий? Неужели тебя не ужасало, что завтра можешь уме­реть и ты? Неужели тебя не волновало твое будущее? Что ты чувствовал?

Что она пытается мне сказать? Она знает, что меня это не волновало. Если возникает опасность, я пытаюсь от нее улизнуть. Если это не удается, я встречаю ее лицом к лицу. Ты либо планируешь, что делать завтра, либо борешься с тем, что есть сегодня; волноваться из-за чего-топустая трата времени.

Но ради нее я прикрыл глаза и представил, что я там, наблю­даю за девятилетним мальчиком и знаю, о чем он думает.

Я нашел его сразу, закоченевшего в своей кровати, глаза плот­но закрыты, кулаки сжаты. Он был одинок. Он не волновалсяон был в ужасе.

Если Бобби со своим светлым умом не смог пройти рубеж одиннадцати лет, то у меня тем более нет шансов, я рассказал Лесли о том, что увидел. Я знаю, что это глупость, но я уверен, что умру, когда мне будет десять.

Что за странное чувство, оказаться опять в моей старой ком­нате! Двухэтажная кровать возле окна, верхняя койка все еще здесь после смерти Бобби; белая сосновая парта, ее крышка по­порчена быстротвердеющим суперцементом Тестора и лезвиями “Икс-Акто”; бумажные модели летящих комет подвешены на нитках к потолку; крашеные деревянные модели “Стромбекеров” расставлены на полках между книгами на каждую были затрачены часы работы, и вот сейчас все они сразу всплыли в памяти: коричневая “JU-88 Сьютка”, желтая “Пайпер Каб”, “Локхид Р-38” (одно из крыльев его двойного хвоста сломалось при попытке запуска с верхней койки)... Я совсем забыл, как мно­го маленьких аэропланов было у меня в детстве. Грубые, из ли­того металла “Р-40” и “FW-190” стояли прямо на парте, рядом с лампой “гусиная шея”.

Загляни в эту комнату, сказал я. Как это мне удалось вспомнить все так четко? Все эти годы передо мной как будто стоял туман!

Стенной шкаф с двумя дверцами. Я знаю, там внутри набор для игры “Монополия”, планшетка для спиритических сеансов, Кемми и Зибби, а также зимние одеяла. Осторожно, сплетенный из лоскутков коврик покрывает пол из твердого дерева, на нем можно поскользнуться, как на льду.

Ты не хочешь поговорить с ним? спорила Лесли.

Нет. Я только посмотрю.

Почему я боюсь заговорить с ним?

Он носил джинсы и темно-красную фланелевую рубашку в черную клетку с длинными рукавами.

Какое юное лицо! Веснушки на носу и на скулах; волосы свет­лее, чем у меня, кожа смуглее он постоянно на солнце. Лицо шире и круглее, слезы катятся из-под плотно зажмуренных век. Славный мальчик, напуганный до смерти.

Ну, давай, Дикки, подумал я. Все у тебя будет хорошо.

Вдруг его глаза распахнулись, он увидел, что я смотрю на него, и открыл рот закричать.

Я машинально ринулся назад, в свое время, и мальчик исчез для меня, должно быть, в то самое мгновение, когда и я исчез для него.

Привет! сказал я с опозданием.

 

 

 

 

 

 

 

Шесть

 

Привет кому? спросила Лесли.

Так глупо, сказал я. Он меня видел.

Что он сказал?

Ничего. Мы оба сильно испугались. Как странно.

Что ты чувствуешь, как он?

Да с парнем, в общем, все нормально. Он только не уверен в завтрашнем дне, и это выбило его из колеи.

И как ему там, ты чувствуешь?

Все у него будет нормально. Он будет хорошо учиться в школе, впереди его ждет великолепное время, когда он у знает так много интересного: аэропланы, астрономия, ракеты; он научится ходить под парусами, нырять...

Она дотронулась до моей руки:

Ты чувствуешь, каково ему?

Да у меня сердце разрывается! Я молю Бога, я так хочу вывести его оттуда и прижать к себе, и сказать ему: не плачь, ты в безопасности, ты не умрешь!

Дорогая Лесли, мой любимый и чуткий друг. Она не сказала ни слова. Она дала мне возможность в тишине услышать то, что я сказал, услышать еще и еще раз.

Мне потребовались дикие усилия, чтобы восстановить равно­весие. Я никогда не был склонен к сентиментальности, я рассмат­ривал свои чувства как частную собственность и держал их под жестким контролем. Да, сохранять этот контроль очень непросто, но, казалось, всегда возможно. В конце концов, все это происхо­дит в моей голове.

Ты хранитель его будущего, произнесла она в ти­шине.

Его наиболее вероятного будущего, сказал я. У него есть и другие варианты.

Только ты знаешь то, что ему нужно знать. И если даже ему суждено в жизни взлететь выше, чем тебе, все равно, только ты сможешь объяснить ему, как этого добиться.

В это мгновение я действительно любил мальчишку. Когда я был с ним, мое детство уже не заволакивало туманом, я его видел кристально ясно и с мельчайшими подробностями.

Я хранитель его будущего, онхранитель моего прош­лого.

В эту минуту у меня возникло удивительное чувство: мы не­обходимы друг другу, Дикки и Ричард, только вместе мы можем образовать единое целое. Нужно ли мне было брести по жизни одному, как отступнику, чтобы, наконец, повстречать мальчика, страстно желающего превратить меня в пепел, и теперь дока­зывать ему, неизвестно как, что я люблю его? Легче доползти до Орегона по битому стеклу.

А могло ли быть иначе? Мой старенький кинопроектор опять стал высвечивать на экране сознания черно-белые кадры того времени, из которого я только что вернулся, сплошные блек­лые знаки вопросов; Дикки идет вдоль расписанных стен длинно­го освещенного солнцем коридора, все детали четко вырисовы­ваются, ничего не пропущено.

Он все еще дрожит перед надвигающейся на него тьмой, и что проку в том, что я точно знаю: эта тьма лишь тень будущих событий, которые пронесутся, собьют его с ног, поднимут и су­рово обучат тем знаниям, о которых он сейчас молит меня.

Мне хотелось сказать ему: не давай спуску своим страхам, вызови их на открытый бой, пусть покажутся, и, если покажутся, раздави их. Если ты не сделаешь этого, то твои страхи будут плодить новые страхи, они разрастутся плесенью вокруг тебя и заглушат дорогу, по которой ты хочешь идти. Твой страх перед новым поворотом в жизниэто всего лишь пустота, одетая так, чтобы показаться вратами ада.

Мне легко говорить: я уже прошел сквозь все это. А каково ему?

Если я чего-то боюсь сейчас, подумал я, то что бы мне больше всего хотелось услышать от себя, мудрого, будущего?

Когда придет время сражаться, Ричард, я буду с тобой, и оружие, которое тебе необходимо, будет в твоих руках.

Могу ли я сказать ему это сейчас, и есть ли хоть малейшая надежда, что он меня поймет?

Вряд ли. Ведь именно я тот человек, с которым он хочет сразиться.

 

 

 

 

 

 

 

Семь

 

— Лесли, почему бы мне просто не забыть сейчас всю эту ерунду? У меня масса гораздо более интересных дел в жизни, чем заводить игры со своим собственным воображением.

Конечно, ты прав, сказала она с преувеличенной тор­жественностью. Как насчет риса на обед?

Нет, правда. Что я выиграю от того, что закрою глаза и представлю себя другом маленького человека, который владеет моим детством? Ради чего я должен заботиться о давно минув­ших событиях?

Это совсем не давно минувшие события, они присутствуют в настоящем, сказала она.Ты знаешь, кто ты есть, а он знает почему. Если вы подружитесь, вам будет что сказать друг другу. Но никто не говорит, что ты кому-то что-то должен. Я вот тебя люблю таким, какой ты есть.

Я с благодарностью обнял ее.

Спасибо тебе, дорогая.

Не приставай ко мне, сказала она. Меня не волнует, что ты бесхарактерный трус, который боится признать в себе хо­тя бы намек на сочувствие, заботу или другие человеческие эмоции; что ты даже не понимаешь, что когда-то был ребенком. Ты можешь считать себя пришельцем из иного мира. Ты хорошо готовишь, и этого достаточно, чтобы быть мужем.

Боже, подумал я. Она полагает, что для Меня будет Хорошо вернуться назад и открыть ящик Пандоры комнатушку Дикки. Любая другая женщина на ее месте сказала бы, что ей и даром не нужен муж, который без конца пропадает в темных дебрях своей памяти, пытаясь подружиться с воображаемым мальчишкой.

Дети могут представить себе дружбу с воображаемым взрос­лым, думал я, но могут ли взрослые представить себе дружбу с воображаемым ребенком? В моих книгах живут воображаемые Чайка Джонатан и Дональд Шимода, и Пай трое из четырех моих ближайших друзей и учителей живут без физических тел. Ради каких перемен в моей жизни потребовался еще и Дикки?

Я потерял контроль над собой из-за этого чокнутого Шепарда и его дурацких фантазий. Если я еще когда-нибудь увижу его “форд”, то первым делом запишу номера и узнаю, какие еще дела тянутся за этим парнем. Как удалось этому маньяку превратить мою размеренную жизнь в сумасшедший дом?

Рис это хорошо, сказал я наконец.

Я оставил на кушетке Лесли с остывшей чашкой чая, поста­вил на плиту китайский котелок, зажег огонь, налил в котелок немного оливкового масла, достал сельдерей, лук, перец, имбирь из холодильника, все это мелко нарезал и перемешал.

Чего я, собственно, так боюсь? В конце концов, кто хозяин в моем сознании? Я вот представлю себе сейчас маленького маль­чика, и на этот раз он будет добрее ко мне... Он принесет мне свои извинения за огнемет, заполнит анкету о моем детстве и пойдет своей особой воображаемой дорогой, считая себя умнее и счаст­ливее, и никому не станет хуже от нашей встречи.

В котелок полетели кубики нарезанной зелени, зашипел вче­рашний рис; еще немножко соевого соуса, стручок фасоли, еще один.

Мне так нравится устанавливать новые спортивные рекорды пройти милю за десять минут вместо 10:35, продержаться в воздухе на параплане два с половиной часа вместо двух с чет­вертью; если я стараюсь развить свою физическую оболочку, то почему мне не поработать над расширением эмоциональной?

Я поставил тарелки на стол, белые с голубым; на них изобра­жены цветы, точно как те живые, которые собирает и приносит в дом Лесли.

Я не обязан это делать, размышлял я, и никто не принуждает меня. Но если мне самому любопытно узнать, что же я оставил в своем детстве и как оноесли бы его удалось отыскать — изменило бы мою теперешнюю жизнь, разве это преступление? Неу­жели Полиция Мачо постучит в мою дверь и арестует меня за то, что я этим заинтересовался? Кто посмеет сказать мне, что я не имею права прогуляться по своему прошлому просто ради разв­лечения?

Время обедать, Вуки, позвал я.

За едой мы говорили о детях, обсудили все подробности. Я рассказал ей, как я горжусь тем, что мои дети сами принимают решения, и как я рад, что мне нет необходимости снова стать ребенком и оказаться перед лицом тех лет самых трудных, самых жестоких, самых беспомощных и загубленных лет, кото­рых почти никому не удается избежать.

Ты прав, сказала Лесли, когда я подал клубнику на де­серт. Позор, что каждому ребенку приходится одолевать эти трудные годы в одиночку.

 

 

 

 

 

 

 

Восемь

 

Я никогда не страдал бессонницей. Поцеловав жену на сон грядущий, я поправлял подушку, и, едва прикоснувшись к ней головой, уже спал.

Только не сегодня. Уже два часа как Лесли заснула, а я все еще гляжу в потолок и в тринадцатый раз прокручиваю события этого дня.

Когда я в последний раз смотрел на часы, было час ночи. Еще шесть часов до рассвета. Придет день, и я пойду повожусь нем­ного с ремонтом Дэйзи нашей Сессны Скаймастер.

Хотя бы дождь пошел с утра, мечтал я во мраке. Мне нужно летать при разнообразной погоде, чтобы не заржавели мои про­фессиональные навыки. К Бейвью ориентирование по сигналу автоматического маяка, затем развернуться на Порт-Анджелес, посадка вслепую...

Обязательно нужно заснуть.

Ты боишься, что Дикки сожжет дверь и зажарит тебя в собс­твенной постели?

Глупо! Чего я боюсь? Когда Лесли сердита на меня, разве я выскакиваю вон из комнаты? Ну, иногда бывает, но не так уж часто. Так почему же я так шарахаюсь от этой деревянной каме­ры? Я захлопнул ту дверь, не нужно было этого делать, я сожалею об этом, я не соображал, что делаю. Это вышло неумышленно, и теперь я должен по крайней мере открыть дверь и выпустить моего воображаемого мальчишку.

Через полчаса, уже в полудреме, я снова увидел эту дверь, такую же холодную и темную, как и прежде.

Ну-ка, подумал я, не давай спуску своим страхам, вызови их на открытый бой, пусть покажутся, и если покажутся раздави их. Каждый поворот, которого ты боишься, — это всего лишь пустота, одетая так, что кажется адом.

Я откинул засов, но оставил дверь закрытой.

Дикки, это я, Ричард. Я не понимал, что я делаю. Я посту­пил глупо. Мне ужасно стыдно за то, что я сделал.

Я слышал его движения внутри камеры.

Хорошо, наконец произнес он. Сейчас ты войдешь внутрь и дашь мне возможность закрыть тебя здесь на пятьдесят лет. После чего я возвращусь и сообщу тебе, как мне стыдно. Посмотрим, что ты скажешь тогда. Ну как, справедливо?

Я открыл дверь.

Это справедливо, сказал я. Я прошу прощения. Я поступил глупо, закрыв тебя здесь. Моя жизнь от этого стала беднее. Теперь твой черед. Закрой меня здесь.

Отворяя дверь, я прежде всего увидел голубое сияние воспла­менителя в ствольной насадке нацеленного на меня огнемета. Нет уж, я не побегу, что бы ни случилось, подумал я. Он имеет полное право убить меня здесь, если захочет.

Он, не двигаясь, сидел на скамье напротив двери.

Ты закрыл меня здесь и оставил меня одного! Тебя не волновало, плачу я здесь или молю о помощи; с глаз долой из сердца вон. РИЧАРД, Я МОГ БЫ ТЕБЕ ПОМОЧЬ! Я мог бы тебе помочь, но я тебе не был нужен, ты не любил меня, тебе вообще до меня НЕ БЫЛО ДЕЛА!

Я вернулся, чтобы извиниться перед тобой, сказал я.Я величайший и тупейший идиот, какой только есть в мире.

Ты думаешь, раз я живу только в твоем сознании, то меня можно не замечать, я не страдаю, я не нуждаюсь в том, чтобы ты защищал и учил, и любил меня. НЕТ, Я НУЖДАЮСЬ В ЭТОМ! Ты думаешь что я не существую, что я не живой, что меня не ранит то, что ты делаешь со мной, НО Я ЕСТЬ!

Я не очень-то силен в заботе о других, Дикки. Когда я запер тебя здесь, я запер вместе с тобой большую часть моих чувств и жил вдали отсюда, в мире, где управляет главным образом интеллект. До вчерашнего дня я даже не подозревал, что ты здесь, и не заглядывал сюда.Мои глаза стали привыкать к темноте.Ты внушаешь мне такой же страх, как и я тебе. Ты имеешь полное право уничтожить меня на месте. Но прежде чем ты сделаешь это, я хочу, чтобы ты знал: я видел тебя, когда ты лежал на кро­вати, сразу после смерти Бобби. Я хотел сказать тебе, что все будет хорошо. Я хотел сказать тебе, что люблю тебя.

Его глаза засверкали, черные, чернее, чем тьма камеры.

Так вот как ты любишь меня? Запереть меня здесь? Уда­лить меня из своей жизни? Я прожил здесь твои труднейшие го­ды, я ИМЕЮ ПРАВО знать то, что ты знаешь, но Я НЕ ЗНАЮ ЭТОГО! ТЫ ЗАПЕР МЕНЯ! ТЫ ЗАПЕР МЕНЯ В КАМЕРЕ, ГДЕ ДАЖЕ ОКНА НЕТ! ЗНАКОМЫ ЛИ ТЕБЕ ЭТИ ОЩУЩЕНИЯ?

— Нет.

Это все равно что бриллиант в сейфе! Это все равно что бабочка на цепи! Ты чувствуешь безжизненность! Ты чувствовал когда-нибудь без-жизненность? Тебе знаком холод? Ты знаешь, что такое тьма? Знаешь ли ты кого-нибудь, кто должен любить тебя больше всех на свете, а его даже не интересует, жив ты еще или мертв?

Мне знакомо одиночество, сказал я.

Одиночество, подонок! Пусть кто-нибудь, кого ты лю­бишь, пусть это буду ясхватит тебя и засунет против твоей воли в эту деревянную клетку, и повесит большой замок на дверь и оставит тебя здесь без еды, без воды и без слова привета на пятьдесят лет! Попробуй это, а потом приходи со своими извине­ниями! Я ненавижу тебя! Если здесь есть что-нибудь, что я мог бы дать тебе, что-нибудь, что тебе от меня нужно, без чего ты жить не можешь, дай мне морить тебя без этого до тех пор, пока ты не свалишься, и тогда приноси мне свои извинения! Я НЕНА­ВИЖУ ТВОИ ИЗВИНЕНИЯ!

Единственным оружием в моем распоряжении был разум.

Сейчас, Дикки, это первая из миллионов минут, которые мы можем провести вместе, если, конечно, есть хоть что-нибудь, ради чего ты хотел бы быть со мной вместе. Я не знаю, сколько минут у нас есть, у меня и у тебя. Ты можешь уничтожить меня, ты можешь закрыть меня здесь и уйти на весь остаток нашей жизни, и если это хоть как-то уравновесит мою жестокость к тебе, сделай это. Но я так много мог бы рассказать тебе о том, как устроен мир. Хочешь прямо сейчас узнать все то, чему ты нау­чишься за пятьдесят лет? Ну так вот, я стою перед тобой. Поло­вина века потрачена мною главным образом на пробы и ошибки, но время от времени я натыкался и на истину. Закрой меня здесь, если хочешь, или используй меня, чтобы осуществить свою ста­рую мечту. Сделай свой выбор.

Я ненавижу тебя, сказал он.

У тебя есть полное право ненавидеть меня. Есть ли хоть что-нибудь, что бы я мог сделать для тебя? Есть ли что-нибудь, о чем ты мечтаешь, а я мог бы показать тебе это? Если я делал это, если я прожил это, если я знаю это, оно твое.

Он устремил на меня безнадежный взгляд, затем отвел в сто­рону огнемет, и его темные глаза наполнились слезами.

Ох, Ричард, сказал он. Как это, летать?

 

 

 

 

 

 

 

 

Девять

 

Утром Лесли выслушала мою историю, и, когда я закончил, она села на кровать и, тихая, как мысль, уставилась в окно; под окном в саду росли ее цветы.

У тебя очень многое осталось позади, Ричи. Неужели ты никогда не оглядывался назад?

Я думаю, почти никто из нас этого не делает. Я как-то не склонен был считать свое детство сокровищем и хранить его. Задача состояла в том, чтобы поскорее покончить с ним. Нау­читься за это время чему сможешь, а затем пригнуться, затаить дыхание и покатиться с этого холма бессилия и зависимости,а набрав нужную скорость, врубить сцепление и ехать дальше уже своим собственным ходом.

Тебе было девять, когда умер твой брат?

Около того, сказал я.А какое это имеет отношение к нашему разговору?

Дикки тоже девять, сказала она.

Я кивнул.

Это было тяжело?

Совсем нет. Смерть Бобби не произвела на меня особого впечатления. Тебе это кажется странным? Я чувствую, что дол­жен врать тебе, чтобы не показаться жестоким. Но так и было, Вуки. Он попал в больницу, там умер, а все остальные продолжа­ли жить как и раньше, занятые своим делом. Никто не плакал, я это видел. А о чем плакать, если ничего нельзя сделать.

Многих бы это опустошило.

Почему? Разве мы печалимся, когда кто-нибудь уходит из нашего поля зрения? Они все живы, так же как и мы, но мы должны расстраиваться, потому что не можем видеть их? Не вижу в этом особого смысла. Если все мы бессмертные существа...

Считал ли ты себя бессмертным существом в девять лет? Думал ли ты, что Бобби просто вышел из поля зрения, когда он умер?

Я не помню. Но какая-то глубинная интуиция подсказыва­ет мне, что его смерть не произвела на меня впечатления.

Я так не думаю. Я думаю, у тебя было много совсем других интуиций, когда твой брат попал в больницу и больше не вер­нулся.

Возможно, сказал я.Мои записи утеряны.

Она подняла на меня огромные голубые глаза.

Ты вел записи? Когда твой брат...

Просто шутка, милая. Никаких записей я не вел. Я толком не помню, умер ли он вообще.

Она не улыбнулась.

Дикки помнит, я могу поспорить.

Я не уверен, что хочу это знать. Сейчас я бы рад просто заключить с ним мир и заниматься своими делами.

Хочешь запереть его снова?

Лежа на спине, я изучал структуру древесного волокна в об­шивке потолка над головой; от узла полоски тянулись к краям планок, словно паучьи лапы. Нет, я не хочу никого запирать.

Что он имел в виду, Лесли, когда сказал: “Я мог бы помочь тебе”?

Это когда ты летаешь, сказала она. Скажем, в один прекрасный день тебе хочется полетать просто ради удоволь­ствия разве ты идешь в аэропорт и покупаешь там билет на самое заднее место самого большого, самого тяжелого, самого стального, самого транспортного и реактивного монстра, какого только удастся найти?

Я совершенно не мог понять, к чему она клонит.

Нет, конечно. Я поднимаюсь на гору с парапланом или выкатываю мою Дэйзи из ее ангара и выбираю в небе то направ­ление, куда бы мне хотелось полететь, я сливаюсь с крыльями, а потом и со всем небом в одно целое, пока не почувствую себя лучом солнца. Ты это хотела узнать?

Вспомни, как ты действуешь, когда тебя осаждают пробле­мы, от которых невозможно убежать?

А как тут действовать? Сбрасываю обороты, отпускаю газ, крепко зажмуриваю глаза и на малой скорости четыре мили в час наезжаю на все эти проблемы.

Тебе не кажется, что, когда Дикки говорил “Я мог бы по­мочь тебе”, он имел в виду, что если бы ты сумел стать его дру­гом, то мог бы держать глаза открытыми?

 

 

 

 

 

 

 

Десять

 

Когда я усаживался в кабину Дэйзи, Дикки не выходил у меня из головы, и я чувствовал себя так, будто снова превратился в мальчишку. Мальчик, которым я был когда-то, сейчас больше походил на спасенного из ловушки дикого енота, чем на внезапно обретенного друга; и, в то время как он моими глазамивпервые рассматривал самолет, я тоже увидел свою машинуего глазами, и его восклицания звенели у меня в голове.

Ух ты! Сколько кнопок и переключателей! Что это такое?

Это указатель высоты,сказал я. Видишь изображение маленького самолета здесь? Это мы, а это линия горизонта, поэ­тому когда мы летим в облаках, то мы знаем, что...

А это что?

Это тумблеры контроля угла тангажа пропеллеров, по тум­блеру на каждый двигатель. Перед взлетом они устанавливаются в переднюю позицию, а затем, в полете...

А это что?

А это в грозовую погоду показывает, где сверкают молнии и куда не следует лететь.

Дай мне покрутить штурвал!

Я улыбнулся этой просьбе. У меня было такое ощущение, будто я впервые в жизни трогаю штурвал самолета тяжелый, но легкий в управлении. Вся моя работа, все удовольствие в этом штурвале.

Что это за кнопки?

Это кнопка включения микрофона. Это переключатель состояния готовности. Это гаситель скорости, кнопка отключе­ния автопилота, а это контролеры карты перемещения...

Заведи мотор!

Я включил обогащение горючей смеси.

Можно я попробую?

Что чувствует сейчас этот парнишка внутри меня? Впервые в жизни сидит за штурвалом настоящего самолета и уже знает, что и как нужно делать? Черт побери!

Включить главный аккумулятор, включить топливный насос переднего двигателя.

ЗАПУСТИТЬ ПЕРЕДНИЙ ПРОПЕЛЛЕР! —кричу я. Маг­нето включаю на СТАРТ, и... Господи, я слышу как ожил двига­тель!

Нас оглушил рев разбуженного нами шторма.

Я с новой свежестью ощутил трепет и танец самолета в те секунды, когда заводишь двигатели, когда машина будто сама не может поверить в то, что она снова жива и сейчас взлетит.

ЗАПУСТИТЬ ЗАДНИЕ ПРОПЕЛЛЕРЫ! Включаю маг­нето на СТАРТ.

Рев шторма УДВОИЛСЯ!

Он тычет пальцем в измерительные приборы, стрелки кото­рых пришли в движение, а я поясняю назначение этих приборов.

Тахометры! Давление масла! Подача топлива! Скорость расхода горючей смеси!

Сколько лет я уже пролетал, как давно забыл упоение каждым моментом в этой кабине? Спокойное, глубокое наслаждениеэто было; ох, какой же я взрослый.

...ветер один семь ноль градусов в один пять узлов,прозвучал голос в наушниках, полоса для взлета и посадки один шесть справа, сообщите в начале контакта, что вы распола­гаете информацией “Кило”...

Я нажал на кнопку микрофона, и мальчишка просто обезумел: он разговаривал с контрольно-диспетчерским пунктом!

Привет, Земля, я Скаймастер Один Четыре Четыре Четыре Альфа, из западных ангаров, располагаю “Кило”...Живой дух говорил моим голосом, и говорил точно как настоящий пилот, и он был вне себя от восторга.

Чистая работа! сказал он, когда мы подрулили к месту взлета. Впервые он ощутил, что его тело уже не тело девяти­летнего мальчика. Он мог дотянуться ко всем переключателям и рулевым педалям без каких-либо подушечек, мог спокойно смот­реть через защитное стекло и обозревать всю взлетную полосу, как настоящий пилот!

Переключая тумблеры, он впервые в жизни прикасался к ог­ромной энергии. Шторм превратился в торнадо, Дэйзи ринулась вперед, в страстном порыве к небу прижав нас к спинке сиденья.

Взлетная полоса с белым штрихом разметки посередине прев­ратилась в сплошное мелькающее месиво под нами.

Вверх! Вверх! Вверх!

Он потянул штурвал на себя, самолет задрал нос, и мы снеж­но-лимонной ракетой понеслись в небо.

Колеса поднять! Закрылки поднять! кричал он. Да­вай, Дэйзи! Давай! Давай!

Для меня это был подъем со скоростью тысяча шестьсот фу­тов в минуту, это можно было видеть по спидометру верти­кальной скорости. Для него это было как будто кто-то обрезал цепь, земля полетела вниз, и мы оказались в пустом пространстве. Наконец-то свободны!

Я развернулся в противоположную сторону от аэропорта, от всех воздушных путей, от всех наземных систем управления по­летами, а он сделал вираж в направлении кучевых облаков, теснившихся, словно воздушные острова, вокруг горных вершин. Это было лучше, чем мечты, в миллион раз лучше, чем валяться в лопухах и воображать себя вон на том облаке.

К тому моменту, когда мы достигли облаков, наша скорость составляла 220 миль в час; жуткий восторг сближения с плотной беломраморной массой не омрачался страхом, что смерть прер­вет это наслаждение.

Ух! УХ! У-УХ!

Верховая скачка по облакам на такой скорости не может длиться слишком долго. Мы прошиваем насквозь снежно-белый светящийся шар, спирали тумана стекают с кромок наших крыль­ев.

Святые Угодники!

Мы поворачиваем назад, взбираемся на снежную башню, взбираемся выше ее вершины, круто разворачиваемся и нацели­ваемся в клубящийся горный пик, который никому в мире не посчастливилось и уже не посчастливится увидеть, входим в кру­тое пике отчаянные лыжники на высоте семь тысяч футов посреди неба и выныриваем с другой стороны.

— ДАВАЙ, ДЭЙЗИ!!!

Невероятно, думал я. Ведь он всего лишь маленький мальчик!

Полетели в горы! сказал он. Туда, куда еще не ступа­ла нога человека!

Я следил, чтобы с нами ничего не случилось, присматривал площадки для аварийной посадки на случай, если откажут оба мотора, поглядывал на уровень топлива, давление масла и темпе­ратуру двигателей.

А он смотрел сквозь лобовое стекло и гнал Дэйзи вперед.

Под нами, чуть выше границы лесов, сверкали горные озера, заполненные блестящим расплавленным кобальтом из высотных снежных просторов. Нет дорог, нет пешеходных троп, нет де­ревьев. Острыми бритвами торчат одинокие остроконечные гра­нитные вершины, огромные каменные чаши и котлы переполнены снегом, ярко-небесного цвета речушки беззаботно бросаются со скал в пропасти.

МЕДВЕДЬ! Ричард, СмотриСмотриСмотри — МЕДВЕДЬ!

Я знал, что медведям нечего делать на этих высотах в горах, но вдруг понял, что сознание взрослого человека, глядя на все сквозь призму рациональности, отказывается увидеть гризли прямо под носом, внизу.

Медведь стоял на задних лапах и, казалось, сопел в нашу сто­рону, пока мы делали вираж над ним.

Дикки, ты совершенно прав! Это медведица!

Она машет нам!

Мы качнули крыльями ей в ответ и уже в следующее мгнове­ние пронеслись над горным перевалом и нырнули в долину я и мальчик, которым я был и у которого до сих пор не было воз­можности летать.

Через час мы вернулись и подрулили к ангару. Дикки отделился от меня, и я снова увидел его в его собственном теле: ему не терпелось выскочить из кабины и посмотреть на Дэйзи со стороны. Он открыл дверь, выпрыгнул наружу и погладил руками обшивку самолета, как будто просто смотреть на него было недостаточно.

Я спокойно вышел из кабины и с минуту смотрел на него.

Что ты рассматриваешь?

Этот металл, сказал он, эта краска, все это было в облаках! Все это летало над высочайшими горами! Это было! Почувствуй это сам!

Казалось, что-то магическое еще остается на коже Дэйзи, и он не хотел упустить ни капли. Я тоже почувствовал это.

Спасибо, Дэйзи, сказал я по старому обычаю.

Дикки выбежал и встал перед носом самолета, затем обхватил руками лопасть пропеллера и поцеловал блестящий обтекатель.

Спасибо Тебе, Дэйзи, сказал он, за замечательный, прекрасный, невозможно великолепный, восхитительный, вос­хитительный, восхитительный счастливый полет, мой изуми­тельный большой ловкий сильный самолетик, я люблю Тебя.

Что ж такого, что на чистом покрытии остались следы рук и поцелуев Дикки? Зато я никогда не забуду, что это такое ле­тать!

 

 

 

 

 

 

 

 

Одиннадцать

 

Когда я вернулся домой, Лесли сидела за компьютером, вы­полняя какую-то спешную работу. Я остановился перед ее дверью, она обернулась ко мне и улыбнулась.

Привет, Вук. Как тебе леталось с Дикки?

Отлично, сказал я.Было очень интересно.

Я бросил свою летную сумку около двери, накинул куртку на кресло, просмотрел свежую корреспонденцию. Почему мне так непросто рассказать ей о том восторге, который был в полете?

Каждый полет интересен, сказала она. Что-то было не так?

Ничего. Да так, ну... ребячество, я думаю; как-то глупо даже об этом говорить.

Ричард, тебе это кажется ребячеством! Ты пригласил ре­бенка в свое сознание, туда, где он никогда не бывал!

Ты не будешь считать, что я сошел с ума, если я все тебе расскажу?

Я давно считаю тебя сумасшедшим, так что этим меня уже не удивишь.

Я рассмеялся, рассказал ей все как было, как странно было опять чувствовать себя мальчишкой, когда все вокруг так ново, как будто ты никогда раньше не летал и сейчас держишься за штурвал впервые.

Великолепно, дорогой, сказала она. Многие ли могут похвастаться, что они пережили в своей жизни такое, что пере­жил в этот день ты? Я горжусь тобой!

Но это не может продолжаться вечно. Как мне рассказать ему о проблемах взрослого женщины, семья, заработок на жизнь, поиски религииэто будет для него не так интересно, и, боюсь, он начнет зевать раньше, чем я дойду до половины, и попросит вместо этого коробку конфет. Я не знаю детей, я не нахожу, что бы я мог сказать ребенку, пока он не вырос.

Разве он не соответствует тому, что говаривал ты о самом себе, спросила она, ничего не знающий, но чертовски по­нятливый? Если он просил тебя написать ему книгу о том, чему ты научился за пятьдесят лет, то, наверное, он хотел чего-то боль­шего, чем просто коробка конфет.

Я кивнул, вспоминая то время, когда я был им. Я хотел знать тогда все обо всем, за исключением бизнеса, политики и медици­ны; я и сейчас сохранил круг своих интересов.

Я задумался: откуда исключения? Эти проблемы столь скуч­ны потому, что все они возникают по поводу различных социаль­ных соглашений и контрактов, а для меня нет ничего более зануд­ного, чем добиваться консенсуса с равнодушными людьми. Дикки тоже должен чувствовать это. Где у нас может быть больше общего, чем в прошлом? Существуют ли еще не обнаруженные нами фундаментальные ценности, общие для нас обоих? Каким он представляет себе того человека, которым я стал? Какие у него самого жизненные ценности?

Я уставился в ковер. Жизненные ценности девятилетнего? Эй, тебя заносит, Ричард!

Лесли оставила меня с моими мыслями и повернулась к экра­ну компьютера.

Он хочет знать то, что знаю я. Объяснить несложно, но за деталями не будет эмоций, не будет ощущения всей картины. Сомневаюсь, что он сумеет что-то изменить, но, по идее, нет ни­чего плохого в том, чтобы я его учил, а он меня слушал. Это не обязательно должна быть дорога с двусторонним движением.

Где он сейчас? спросила она, не отрывая взгляда от экрана компьютера.

Сейчас узнаем.

Я закрыл глаза. Ничего. Никаких картин, ни мальчика кото­рым я был. Бездонная пустая чернота.

Вуки, может, это прозвучит глупо, но он убежал! — сказал я.

 

 

 

 

 

 

 

Двенадцать

 

Когда в ту ночь я бросился на кровать и закрыл глаза, первым, что я увидел, была деревянная камера темницы.

Дикки, прокричал я.Извини! Я забыл!

Тяжелая дверь приоткрыта.

Дикки? Привет!

Внутри никого. Скамейка, детская кроватка, холодный огне­мет. Он провел здесь десятилетия, потому что я решил никогда не становиться заложником своих чувств, не метаться в бессилии туда и сюда, когда разум бездействует. Но зачем я так перегнул палку? Зачем понадобилось такое самоуничтожение неужели от неуверенности в себе?

Но сегодня этой проблемы нет, размышлял я; сегодня я могу возвратиться и смягчить свою крайнюю меру. Да, я несколько поздно вспомнил о своем человеческом лице. Но “несколько поз­дно” это лучше, чем таскать в гору эмоциональные валуны, скатывающиеся обратно.

—ДИККИ!

Только эхо.

Он где-то в дебрях моего сознания. Там так много темных мест, где можно спрятаться, если не хочется выходить. Почему он не хочет побыть со мной? Не потому ли, что слишком привык за эти годы жить своим умом и теперь не очень-то доверяет преж­нему тюремщику?

Он исчез, когда я перестал разговаривать с ним по дороге из аэропорта домой. Когда я переменил его человеческий облик на причудливое порождение моего сознания, он выскользнул за дверь, и я даже не заметил этого.

Да что же это такое, ворчал я, неужели мне нужно разговари­вать с ребенком беспрерывно всю дорогу, чтобы он не удрал?

Может быть, не обязательно и разговаривать, но по крайней мере следовало бы очистить от шипов и паутины тропинку меж­ду нашими сознаниями. Может быть, достаточно хотя бы не за­бывать о нем.

— ДИККИ!

Нет ответа.

Я поднялся в своем сне вверх, на высоту вертолета, чтобы расширить зону поиска. Суровый холмистый ландшафт вокруг, каменистая пустыня Аризоны, жаркое полуденное солнце.

Я опустился на край огромного высохшего озера; вокруг, нас­колько хватало глаз, земля напоминала побитую черепицу.

Довольно далеко, почти посередине этой печи, виднелась ма­ленькая фигурка.

Расстояние оказалось больше, чем я думал; бежать пришлось долго, и я все удивлялся, что это за дикий ландшафт. Кто его выбрал, он или я?

—ДИККИ!

Он повернулся ко мне и следил, как я приближаюсь, но сам не пошевелился и не произнес ни слова.

Дикки,я задыхался. Что ты тут делаешь?

Ты пришел, чтобы запереть меня опять?

Что ты! Что ты говоришь! И это после того, как мы с тобой летали вместе? Это был самый замечательный полет в моей жиз­ни потому что ты был рядом!

Ты отшил меня! Как только мы повернули домой, ты пе­рестал и думать обо мне! Я вызван для того, чтобы промыть мне мозги, но ты не думай, я знаю, что могу уйти от тебя! Я могу бросить тебя и никогда больше не вернуться! Что тогда с тобой будет?

Он сказал это так, словно я был обязан ответить, что со мной произойдет катастрофа, если он покинет меня. Как будто я уже не прожил прекрасно и без него большую часть своей жизни.

Я прошу извинить меня. Пожалуйста, не уходи.

Меня легко забыть, сказал он.

Я бы хотел тебя понять. Неужели нам нельзя стать друзь­ями?

Я могу прожить без тебя, думал я. Но мне почему-то не хоте­лось, чтобы он так вот взял и исчез, этот невинный и нераспоз­нанный малыш, затерянный среди завалов и пожарищ моего внутреннего мира.

Он ничего не ответил. С этим упрямцем, видимо, придется повозиться, подумал я, но все-таки он не настолько глуп, чтобы убежать от меня. Хотя почему он должен верить типу, который засунул его в темницу, а сам ушел навсегда? Уж если здесь кто-то и глуп, то не этот мальчишка. Он сел на глинистое дно сухого озера и уставился на дальние холмы.

Где мы? спросил я.

Это моя страна, сказал он грустно.

Твоя страна? Почему здесь, Дикки? Ты мог бы выбрать любое место в моем сознании, где угодно, ты мог бы выбрать себе самое подходящее место, только бы захотел.

Это и есть самое подходящее место, сказал он.Пос­мотри вокруг.

Но все вокруг мертво! Ты выбрал крупнейшее сухое озеро в южных пустынях и называешь это своей страной, своим наи­более подходящим местом?

Это никакое не сухое озеро.

Я говорю то, что вижу, сказал я.Плоское, как жаров­ня, спекшийся ил потрескался на маленькие квадратики, и это на много миль вокруг. Это, случайно, не Долина Смерти?

Он смотрел мимо меня куда-то вдаль.

Это не просто поломанные квадратики, сказал он.Каждый из них отличается от другого. Это твои воспоминания. Эта пустынятвое детство.

 

 

 

 

 

 

 

Тринадцать

 

Все слова в моей голове рассыпались, я застыл в молчании, не находя ответа. Он прав, подумал я наконец, это его страна. Я вспомнил те немногие случаи, когда я обращался к своим старым воспоминаниям, это было как раз то место, куда я сейчас по­пал: сухое, мертвое, заброшенное; все, что когда-то было, обра­тилось в прах. Спустя мгновение я пожимал плечами счастли­вое детство, но воспоминания отвратительны,и научился жить без своей юности. Почти. Вот здесь она лежит.

Он обернулся и посмотрел на меня себя, выросшего за все эти годы. С ним в глубине меня.

Я наконец обрел дар речи:

Все эти воспоминания так же мертвы и для тебя?

Конечно нет, Ричард.

Почему же они сейчас так выглядят?

Они похоронены. Все. Но я могу возродить их, если захочу.

Он усмехнулся так, как будто вылил на меня ведро холодной воды и у него про запас осталась еще тысяча таких ведер.

Все мое детство?

Угу, сказал он. Ты отказываешься от меня, я отказы­ваюсь от тебя.

Я потрогал пальцами твердую спекшуюся землю под ногами, попробовал сковырнуть обожженный солнцем кусок корки. Гли­на была прочной, как осколок искореженного железа.

Есть ли тут водонапорная вышка? Почему я помню водо­напорную вышку? Что она означает?

Он засмеялся и, передразнивая мой голос, сказал:

Вероятно, это был самый крупный предмет в округе.

Дикки, пожалуйста, я должен знать. Давай меняться, я тебе прогулку на самолете, а ты мне водонапорную вышку, идет?

Прогулка на самолете и так моя, сказал он. Ты задолжал мне ее. И ты задолжал мне еще в тысячу тысяч раз больше.

Никто не говорит, что мы должны нравиться друг Другу, думал я, но я не ждал, что мы так быстро дойдем до бездушных переговоров через железный стол. Так у нас ничего не получится.

Дикки, ты прав. Извини меня. Я должен тебе тысячу тысяч прогулок на самолете, даже больше. Я должен тебе все, чему я научился с тех пор, как мы расстались, и я готов заплатить по счету. Я пообещал. С тобой остались только твои воспоминания. Ты не должен мне ничего. Это я должен тебе.

Его рот раскрылся в удивлении.

Что ты имеешь в виду?

Ты можешь убегать сколько хочешь. Я же до конца жизни буду возвращаться и пытаться все исправить.

И тогда он сделал удивительную вещь. Он отошел на несколь­ко футов в сторону, нагнулся к растрескавшейся глине и дотро­нулся до одного из квадратиков земляной мозаики, ничем не от­личавшегося от других. От его прикосновения кусочек легко от­делился от своего гнездаи оказался стеклянными янтарно-ме­довыми сотами.

Вот твоя водонапорная вышка, сказал он и прямо передо мной разбил вдребезги о землю странный хрупкий предмет.

 

 

 

 

 

 

 

Четырнадцать

 

Не так просто разрушить стену забвения. Обломки воспомина­ний еще долго громоздились повсюду, но наконец мир вокруг меня изменился, и открылась полная панорама моего детства. Я вспомнил: земля вокруг дома кишела гремучими змеями, домскорпионами, гигантские многоножки хозяйничали в душевой комнате. Но для мальчишки на ранчо в Аризоне со всеми этими пустяками нетрудно было справиться.

Просто утром, прежде чем обуваться, нужно было постучать туфлями по полу и вытрясти ночных гостей. Прежде чем вскаки­вать на камень или кучу хвороста, следовало убедиться, что ник­то не сочтет тебя захватчиком и не загремит хвостом, предупреж­дая об атаке.

Пустыня представлялась морем шалфея и камней, а горыостровами на горизонте. Все остальное было стерто в прах, время спрессовано в камни песчаника.

То, что я увидел, оказалось не водонапорной башней, а скорее ветряной мельницей. Единственным объектом в вертикальном измерении была в моем детстве эта устрашающая конструкция.

Каждый день кто-нибудь взбирался по лестнице наверх, что­бы проверить уровень воды в открытом баке, подвешенном зна­чительно выше крыш. Мои братья превратили это в нудную ежедневную обязанность. Для меня лестница на башню была рав­нозначна эшафоту для висельника. Пугала не сама высота, а воз­можность свалиться с нее и еще что-то, чего я даже не мог понять.

Бобби старался заставить меня влезть на башню.

Сейчас твоя очередь, Дикки. Иди посмотри уровень воды.

Сейчас не моя очередь.

Всегда не твоя очередь! Рой лазит туда, я лажу туда. Теперь твой черед.

Я еще слишком мал, Бобби, не заставляй меня лезть.

Да ты просто трусишь? дразнил он. Маленький мальчик боится влезть на вышечку.

Спустя пятьдесят лет я не могу вспомнить, насколько горячо любил брата, но, похоже, в те моменты я готов был пожелать ему смерти.

Это слишком высоко.

Маленький мальчик боится подниматься!

И он лез наверх, совершенно бесстрашно добирался по лестнице до края бака, объявлял, что в баке 525 галлонов, спокойно спускался вниз и шел в дом читать свою книгу.

Как просто было бы мне признать: ты прав, Боб, я всего лишь маленький мальчик, который невероятно боится лезть на эту вышку, уверенный, что поскользнется и упадет, а во время падения ударится три или четыре раза о ступеньки лестницы, оторвет себе руки и ноги и наконец упадет навзничь на острый камень; и я бы предпочел избежать этого жизненного опыта по крайней мере до тех пор, пока не подрасту, спасибо за внимание.

Сегодня я мог бы сказать такое своему брату, и, я чувствую, он бы меня понял. Но в то время признать свою детскую слабость было немыслимым даже для ребенка, и ужасная вышка представлялась мне огромным восклицательным знаком после слова трус.

Я ненавидел эту вышку, как булавка ненавидит магнит. Строение из грубого дерева возвышалось, как монумент презрения к слабеньким мальчикам, к трясущимся от страха неженкам, к тем, кто становится неудачником еще до окончания второго класса.

В тот год, когда мы жили на ранчо, я по нескольку раз в день, оставшись один, взбирался на первую, самую широкую ступеньку лестницы в двенадцати дюймах от земли. Следующая ступенька была чуть уже первой и отстояла от земли на двадцать четыре дюйма. Третья находилась там, где начинался страх, в трех футах над землей; именно с этой ступеньки я обычно спускался и убегал прочь.

Иногда я осмеливался стать на четвертую ступеньку и пос­мотреть вокруг. Лестница казалась нацеленными прямо в небо деревянными рельсами для паровоза. Она слегка прогибалась внутрь, так как была прикреплена болтами к узкой перекладине вышки, но на ней совсем не было поручней. С каждой ступенькой цепкость рук слабела от страха.

Я застыл перед пятой ступенькой. До верхушки лестницы еще двадцать ступенек. Никто не видит меня, я могу упасть и разбить­ся насмерть. Да если бы даже кто-нибудь и видел, что бы это изменило, Дикки? Ты разбился бы точно так же. Ты сам себе хозяин, пора возвращаться. Сидеть на земле совершенно безопас­но некуда падать.

Осторожно, очень осторожно я опустил одну ногу вниз на перекладину, затем вторую, и стал на песок. Я снова стоял на земле, дрожа от облегчения и ярости.

Я ненавижу свою трусость! Меня ужасает смерть. К чему мне рисковать своей жизнью здесь, в этой безучастной ко всему пус­тыне, где меня даже никто не просит лезть на эту дурацкую вышку?

Я опять подошел к деревянным ступенькам. Я себя уже уве­ренно чувствую на третьей ступеньке. Я могу опять подняться на третью ступеньку, как я это уже делал, а потом спуститься, если захочу, или подняться выше. А что, если подняться на третью ступеньку и посвистеть там? Это будет неплохо. Если я не смогу свистнуть, то буду стоять там до тех пор, пока мне это не удастся. Или спущусь и пойду домой, и никто не узнает об этом.

Очень трудно ругать вышки, если ты не знаешь ни одного ругательного слова кроме “черт”; слово “черт” исчерпывало мой набор ругательств еще многие годы. “Черт” не преобразует страх в злость, как это умеют делать современные ругательства, и путь подъема до пятой ступеньки оставался нестерпимо долгим.

Но идея сработала. Шаг за шагом я делал своим другом каж­дую пройденную ступеньку. Каждую из них я представлял как живую... Если я достаточно долго стоял на ней и разговаривал с ней, то потом было легче подняться на следующую.

После того как я смог свистнуть на пятой ступеньке, я поста­вил ногу на шестую. Стою долго... трудно дышать, еще труднее свистнуть. Почему мне кажется, что уже так высоко, ведь под ногами всего шесть футов...

...это от моих ног всего шесть футов до земли. Но моя голова, центр сознания и жизни, и всего сущего, она же находится на высоте почти десять футов! Не хватает воздуха, чтобы свистнуть.

Но тогда стоп... Если так, то мне не нужно подниматься на все оставшиеся девятнадцать ступенек! Мне нужно подняться лишь настолько, чтобы я мог заглянуть внутрь бака, моим же ногам не нужно заглядывать в бак, достаточно чтобы глаза увидели... то есть мне не нужно будет подниматься на последние три с половиной ступеньки!

Я свистнул на шестой и взобрался на седьмую ступеньку. Только не смотри вниз, говорил мне брат.

Слабый свист, и я чувствую себя уютно, словно лежу на кро­вати, по которой ползет скорпион. Уж лучше стоять на этой лес­тнице, чем видеть ползущего к тебе скорпиона хвост с жалом болтается над головой, клешни раскрыты. Свист. Еще ступенька.

Я чувствую, как слабеют мои руки на ступеньках. Я просовы­ваю правую руку за лестницу и прижимаюсь к перекладине грудью. Я свалюсь только если оторвется рука.

А если оторвется ступенька... я полечу навзничь вниз. Что я здесь делаю? Я разобьюсь насмерть непонятно ради чего! Что я здесь делаю?

Я стоял на семнадцатой ступеньке, вцепившись обеими рука­ми в лестницу, ширина которой теперь не превышала двух футов. Надо мной висела темная громада водяного бака, крепкая и на­дежная, но там нет никаких ручек, не за что схватиться руками, если сорвешься с лестницы. Уже не до свиста. Все, что я мог сделать, это прилепиться к лестнице и сжать зубы, чтобы не зак­ричать от ужаса. Оставалось еще три ступеньки.

Две ступеньки, сказал я себе. Еще только две ступеньки. Мне нет дела до третьей, мне нужны две. Я не должен смотреть вниз. Я буду смотреть вверх, вверх, вверх. Я подниму глаза мои на холмы... так молится мой отец за обеденным столом, откуда никто даже не думает падать. Господи, как высоко! Еще две сту­пеньки.

Двумя ступенями выше мне стало дурно, когда я увидел обод бака. Меня пугал не вид бака, а то, что он достаточно близок, чтобы ухватиться за него двумя руками, но если я это сделаю, то зависну, болтаясь в воздухе, не в состоянии дотянуться обратно до лестницы, и буду так висеть, пока пальцы медленно не разож­мутся...

Зачем я думаю об этом? Что за глупости у меня в голове? Прекрати, прекрати, прекрати. Подумай лучше еще об одной сту­пеньке.

Весь обод бака был покрыт дегтем. Кто-то поднимался сюда, и не просто поднимался, а держал в одной руке банку с дегтем, а в другой кисть, и он смазал дегтем весь обод, чтобы дерево не гнило. Боялся ли он? Он был тут еще до того, как я приехал, и его не пугало, что он может упасть, его заботило только, чтобы дере­во не гнило... Он должен был сидеть на краю бака, переползать по всему его периметру и работать до тех пор, пока не закончился деготь, после чего он спустился вниз, набрал еще дегтя и поднял­ся опять, чтобы закончить свою работу!

Чего же я так боюсь? Мне не нужно ничего тут красить, мне вообще ничего не нужно тут делать, мне только нужно подняться еще на одну ступеньку и заглянуть за край этого бака, этого бака, этого бака...

Она была всего пятнадцать дюймов шириной, эта моя пос­ледняя ступенька, и я достал ее и подтянулся вверх, не отводя глаз от колеса ветряной мельницы, огромного, всего в шести фу­тах над моей головой.

Вижу болты и заклепки на лопастях, пятна ржавчины. Слабый ветерок сдвинул лопасти на дюйм, а секундой позже, когда он стих, колесо вернулось в прежнее положение. Вид этого огром­ного колеса вблизи усугубил мое состояние настолько, насколько это еще было возможно. В непривычной смене масштаба было что-то пугающее... Это колесо, этот высочайший объект на много миль в округе... он не должен быть таким большим. Пожалуйста, не нужно этого массивного круга прямо над головой, ведь это означает, что я тоже нахожусь на самой высокой точке в округе, самой высокой, откуда можно упасть.

Что, если кто-нибудь видит меня здесь? Пожалуйста, кто-нибудь, не зови меня, потому что, если мне нужно будет отвечать на вопросы и одновременно держаться, я не справлюсь с этим и упаду. Пожалуйста, Бобби, пожалуйста, Рой, пожалуйста, не выходите и не смотрите на меня.

Я поднял голову, один судорожный дюйм за другим, заглянул за край бака. По внутренней стороне белой краской нанесен аккуратный ряд цифр, маленькие возле дна, у верхнего края самые большие. И почти на дне бака странно видеть на такой высоте в воздухевода! Зеленоватая прозрачная вода, не очень глубокая; неподвижная поверхность как раз достигала отметки 400.

Рой стоял здесь и видел эти цифры, Бобби тоже стоял на этом самом месте, где сейчас стою я. Я знал, что умру в ту же секунду, если сейчас случится землетрясение или порыв ветра сдует меня отсюда, но я был таким же смелым, как и мои братья!

Мне еще предстоял длинный путь вниз, ступенька за ступенькой, но я уже ПОБЕДИЛ! Я уже прямо сейчас ПОБЕДИЛ!

Я натянуто улыбался смертельным оскалом, впившись в небо, словно изголодавшаяся пиявка. Они больше НИКОГДА не назо­вут меня трусом!

Все так же медленно я опустил голову и посмотрел вокруг с высоты вышки.

Пока я полз по лестнице, кто-то изменил весь мир. Дорога внизу, крыша нашего дома, сажа в трубе, прохудившаяся места­ми кровля чудесный игрушечный домик, со всеми деталями, для игрушечных людей ростом не больше моего пальца. Кактусы уже никакие не великаны-часовые, а безобидные гномики-подушечки для иголок. Отсюда видны пасущиеся в загонах ослы не крупнее белок, ворота и даже проезжая дорога, соединяющая Бисби с Фениксом. Если бы я мог летать!

А еще были горы. Я находился очень высоко, но они были еще выше. Однажды, Дикки, шептали они, когда ты взглянешь на нас с высоты, не покажется ли тебе весь мир игрушечным? А если покажется, что тогда ты скажешь?

Я дрожал и не мог взять себя в руки, малейшее движение глаз или головы отдавалось волной ужаса. Я упаду и разобьюсь нас­мерть, так и не сумев спуститься… но я никогда такого не видел…

Если смотреть с высоты… то все меняется! Как все прекрасно! Как жизнь может казаться такой плоской на земле и такой величественной с воздуха?

 

 

 

 

 

 

 

Пятнадцать

 

Дикки смотрел на меня сверху вниз, когда я сел на сухое дно озера. На его лице появилась едва заметная тень облегчения. Поднято лишь одно воспоминание из-под многотысячной груды других.

Когда это было? спросил я, ошеломленный всем увиденным.

Нам было семь. Ты стал взрослеть и ушел от меня, когда мне было девять, когда умер Бобби. После этого только будущее интересовало тебя, ты хотел вырасти и стать свободным, ты хо­тел уйти в свой путь налегке.

Он не жаловался, он только напоминал мне то, что я уже знал.

Ты оставил мне все воспоминания, которые были тебе ни к чему. Они все здесь, все до одного, но они ни о чем мне не говорят, я не могу в них разобраться без тебя. Его голос стал тише, я едва различал слова в тишине пустыни. Ты мог бы пояснить мне, что они значат.

Он молча смотрел на меня, возбужденный таинственными си­лами, которые безжалостно гнали меня сквозь детство. Действи­тельно ли я тот единственный, кто может стать ступенькой между ним и его незнанием, кто может вырвать кнут из его рук, единс­твенный спаситель, который когда-либо придет ему на помощь?

Расскажи мне, попросил он. Мне нужно знать! Я помню все, но ничто ничего не значит для меня!

Вместо того чтобы успокоить его, я нахмурился.

Это так и есть, Дикки. Ничто ничего не значит.

               Но ведь для тебя это не пустое воспоминание! Он в отчаянии пытался влезть на стеклянную гору, сплошь покрытую жирными, скользкими вопросительными знаками.Водонапор­ная вышка! Ричард, ты же знаешь что она значит!

Я поднялся с места, где сидел, и взял его за плечи.

Я знаю только то, что она значит для меня, Дикки. Но водонапорная вышка может иметь еще миллион значений, кото­рых я не выбирал, которые не имеют смысла для меня. Ничто не имеет смысла до тех пор, пока оно не изменит тебя и твоего спо­соба думать.

Ты говоришь как взрослый, сказал он. Ничто не име­ет смысла?

Пока ты не разобрался с тем, что случилось в твоем соз­нании, сказал я. Подъем на водонапорную башню ничего не значил до тех пор, пока ты не придал ему значение. Реши для себя задачу когда ты прокладываешь путь наверх: равнозначна ли высота твоему страху? И вся твоя жизнь меняется. “Посвятить свою жизнь высоте? Только не я! Никаких высот, ради Бога, по­жалуйста!”

Это решение, продолжал я, этот преподанный тобой себе урок определяет тысячи возможных, приемлемых для тебя будущих, вычеркивая при этом тысячи других, в том числе, воз­можно, и мое. Никаких высот означает никаких самолетов означает никаких полетов означает никаких прыжков с парашю­том означает никаких Шепардов означает никаких воспомина­ний о Дикки означает никакого освобождения его из камеры оз­начает ни тебя ни меня среди этого озера воспоминаний.

Ты решил, что высота не равнозначна страху.

Прекрасно, Дикки! С высоты ветряной мельницы ужас был написан строчными буквами, а ВОСТОРГ заглавными. Из это­го я вынес решение, которое изменило всю мою жизнь: Преодо­левай страх и получай восторг. Это справедливо и поныне.

Я посмотрел ему в глаза:

Ты единственный, кто может решить, является ли моя правда правдой для тебя или это чепуха. Принципы, за которые я готов умереть, высочайшие права, которые мне ведомы, для тебя могут быть всего лишь предположениями, возможностями. Ты делаешь выбор, и твоя последующая жизнь является результатом этого выбора. Каждое да, нет, возможно создает школу, которую мы называем личным жизненным опытом.

Я думал, что груз всего сказанного заставит его задуматься, но через секунду он уже тянулся ко мне с вопросом: За пятьдесят лет ты, конечно, уже выяснил, что есть что для тебя и как все работает?

Ну, в общем, кое-что я понял, скромно сказал я.

 

 

 

 

 

 

 

Шестнадцать

 

С тех пор как псих Шепард сказал мне о книге, которую я дол­жен написать для мальчика прежнего меня,моя голова, по крайней мере какая-то часть ее, постоянно была занята этим воп­росом.

Расскажи мне это попроще, сказал Дикки дрожащим голосом; осуществилась его мечта, можно все узнать, но оказа­лось, что это все слишком сложно.

Я уже пытался когда-то объяснять, как я понимаю устройство мира, и каждый раз без особого успеха. Мне требовалось изло­жить сначала немного теории и несколько фундаментальных принципов. Но каждый раз неизменно повторялось одно и то же: после двух-трех часов теории мои слушатели валились, как ка­менные идолы, с остекленевшими глазами, устремленными в пустоту. Как раз в тот момент, когда я доходил до самого инте­ресного, они отворачивались, совершенно перестав слушать.

Но с Дикки все должно быть иначе. В любом возрасте для меня самым увлекательным было то, что трудно понять.

Чтобы найти свой путь на Земле, сказал я, усаживаясь на пересохшее дно,тебе нужно понять для себя две вещи: силу согласия и цель счастья. Но прежде чем ты сможешь понять это, тебе следует понять главный закон Вселенной. Он прост. Всего два слова: Жизнь Есть. Все остальное вытекает из них, это мож­но назвать логическим каскадом. Вот как это происходит...

Он опустился на колени рядом со мной, его глаза оказались на одном уровне с моими.

Скажи, как это быть старым?

Прости?

Кажется, этот вундеркинд не слушал меня.

Как это быть старым? повторил он.

Я вытаращил глаза:

А как же насчет устройства Вселенной?

Ты его выдумываешь, сказал он. А я хочу знать, что ты знаешь.

Я его выдумываю? Но ведь мы говорим о моей жизни, это как раз то, что ты так хотел знать! Я считаю, что это чертовски важно, устройство Вселенной. Я дал бы что угодно за то, чтобы разобраться в этом, когда я был тобой. Кроме того, я совершенно ничего не знаю о возрасте. Я не верю в возраст.

Как ты можешь не верить в возраст!сказал он.Сколь­ко тебе лет?

Я прекратил счет уже давно. Это очень опасно.

Опасно?

Его совершенно не интересует моя доморощенная филосо­фия, но мой возраст для него важен. Как мы все-таки перемени­лись!

Подсчитывать возраст опасно, сказал я. Когда ты маленький, то каждый день рождения радует тебя. Это празднич­ный стол, и подарки, и ощущение себя именинником, и шоколад­ный торт. Но осторожно, Дикки. В каждом именинном торте за­ложен крючок, и если ты проглотишь слишком много крючков, то все, ты уже пойман на идею, от которой уже никогда не отде­лаешься.

Правда? Он думает, что я шучу.

Как умирают дети? спросил я.

Они падают с деревьев,ответил он,они попадают под троллейбус, их засыпает в пещерах...

Отлично, сказал я.Как твоя фамилия?

Он нахмурил лоб и поднял голову. Неужели этот старик уже забыл?

Бах.

Неверно, сказал я. Это твое предпоследнее имя. Нас­тоящее твое последнее имя, в нашей культуре, это число, и этим числом является твой возраст. Ты теперь не Дикки Бax, а...

— ...Дикки Бах, Девять.

Молодец, сказал я. И люди с маленькими цифрами в последнем имени всегда умирают от Несчастных Случаевпросто они оказались в неудачном месте в неудачное время. Джимми Меркли, Шесть, держал слишком большую связку надувных шариков, порыв ветра подхватил его и унес в море, и больше его никто не видел. Энни Фишер, Четырнадцать, нырнула и не нашла выхода из затонувшего колесного парохода, который когда-то плавал вдоль континентального шельфа. Дикки Бах, Двенадцать, подорвал себя, изобретая гидразиновое топливо для своей ракеты.

Он кивнул, соображая, к чему я клоню.

А люди с большими цифрами в последнем имени, про­должал я,умирают от Неизбежных Случаев, от которых нель­зя ускользнуть. Мистер Джеймс Меркли, Восемьдесят Четыре, закончил свой путь от острой летаргии. Миссис Энн Фишер-Сотувол, Девяносто Семь, скончалась от болезни Лотмана. Мистер Ричард Бах, Сто Сорок Пять, умер от безнадежной старости. Он рассмеялся цифра 145 невозможна.

Хорошо, сказал он.Ну и что? Что плохого в днях рождения?

Когда твои цифры маленькие, ты не собираешься умирать. Но когда твои цифры становятся большими...

...ты готовишься умереть.

Большое число, значит, пора мне умирать. Это называется слепой верой когда ты соглашаешься с правилом, не задумы­ваясь над ним, когда ты переходишь от одного ожидаемого собы­тия к другому. Если ты не примешь меры предосторожности, то вся твоя жизнь превратится в цепочку из тысячи предначертан­ных событий.

И слепая вера всегда плоха, сказал он.

Не всегда. Если мы не примем некоторых общих верова­ний, мы не сможем жить в нашем пространстве-времени. Но если мы не верим в возраст, то по крайней мере не должны будем умирать оттого, что изменилось число в нашем имени.

А я люблю торты, сказал он.

По одной свече в год. Ты ешь свечи?

Он поморщился.

— Нет!

Ешь торты в любой день, когда захочешь. Только не ешь торты со свечами.

Но я люблю подарки.

Для этого не нужны дни рождения, ты можешь получать подарки от себя самого каждый день в каждом году.

Он помолчал минуту, размышляя над этим. Все, кого он знал, праздновали дни рождения.

Ты что, дефективный? спросил он.

Я расхохотался, откинув голову назад. Мне вспомнилось, что у нас дома высшей ценностью всегда считалась образованность. Первым взрослым словом, которое я узнал, было слово “сло­варь”. Мама приучила меня к словарю после того, как я перешел во второй класс, и я себя чувствовал очень умным, поскольку родители всегда говорили, что ум должен идти впереди чувств. Эмоции под контроль, уму полную волю.

“Дефективный” было не единственным словом, почерпнутым мною из словаря: я до сих пор помню “доверенное лицо”, “отъявленный” и “полисиллабический”. Для публики были еще “антидизистеблишментарианизм” и “диизобутилфеноксиполиэтоксиэтанол”; первое мне никогда особенно не нравилось, но раскатистое переливчатое звучание второго я люблю до сих пор и употребляю это слово при каждом подходящем случае.

Конечно, Дикки, я дефективный, но по-хорошему.

Ты только что выбросил мои дни рождения. Ты это назы­ваешь “по-хорошему”?

Да. И хорошее это освобождение от условностей. Я выбросил еще и кое-что другое.

Что же?

Когда ты перестаешь верить в дни рождения, то представ­ления о возрасте становятся чем-то далеким для тебя. Тебя не будет травмировать твое шестнадцатилетие, или тридцатилетие, или громоздкое Пять-Ноль, или веющее смертью Столетие. Ты измеряешь свою жизнь тем, что ты знаешь, а не подсчитываешь, сколько календарей ты уже видел. Если тебе так нужны травмы, так уж лучше получить их, исследуя фундаментальные принци­пы Вселенной, чем ожидая дату столь же неизбежную, как следу­ющий июль.

Но все другие дети будут тыкать в меня пальцем вон пошел мальчик без дня рождения.

Вероятно, да. Но ты решай сам. Если ты считаешь, что в этом есть какой-то здравый смысл подсчитывать, как долго ты уже бродишь по этой планете под солнцем, то продолжай праздновать дни рождения, заводи свои маленькие часики. Прог­латывай крючки каждый год и плати свою цену, как все другие.

Ты давишь на меня, сказал он.

Я бы давил на тебя, если бы заставлял тебя отказаться от дней рождения вопреки твоему желанию праздновать их. Если ты не собираешься это прекращать, так и не надо, какое тут дав­ление.

Он посмотрел на меня искоса, чтобы убедиться, что я не нас­мехаюсь над ним.

Ты действительно взрослый?

Спроси у самого себя, ответил я. Ты действительно ребенок?

Я думаю, что да, хотя я часто чувствую себя старше свер­стников! А ты чувствуешь себя взрослым?

Никогда, сказал я.

Значит, приятные ощущения сохранились? Я, маленький, чувствую себя взрослым, а состарившись буду чувствовать молодым?

С моей точки зрения, сказал я, мы безвозрастные создания. Приятные ощущения того, что ты старше или моложе своего тела, возникают на контрасте между традиционным здра­вым смыслом что сознание человека должно соответствовать возрасту его тела и истиной; а истина состоит в том, что соз­нание вообще не имеет возраста. Наши мозги никак не могут совместить эти вещи в рамках пространственно-временных пра­вил, но, вместо того чтобы подобрать другие правила, наше соз­нание просто отворачивается от проблемы. Всякий раз, когда мы чувствуем, что наш возраст не соответствует нашим числам, мы говорим “Какое странное ощущение!” и меняем тему разговора.

А что, если не менять тему разговора? Какой тогда будет ответ?

Не делай из возраста ярлык. Не говори: “Мне семь” или “Мне девять”. Как только ты скажешь: “У меня нет возраста!” — то не останется и причин для контраста, и странные ощущения исчезнут. Правда. Попробуй.

Он закрыл глаза.

У меня нет возраста, прошептал он и спустя мгновение улыбнулся. Интересно.

Правда?

Получается, сказал он.

Если твое тело в точности соответствует твоим представлениям, продолжал я, а твои представления сводятся к тому, то состояние тела никак не зависит от времени и определяется внутренним образом, то тебя никогда не смутит, что ты чувствуешь себя моложе своих лет, и не испугает, что ты слишком стар.

Кто-то сказал, что тело является совершенным выражением мысли? Чьи это слова?

Я хлопнул себя по лбу.

А! Это философия! Кто-то тут сказал, что я ее выдумываю и что все это слишком тяжело и занудно для девятилетнего человека.

Он спокойно смотрел на меня, едва заметно улыбаясь.

Это кому же девять?

 

 

 

 

 

 

 

Семнадцать

 

Дикки, давай я расскажу тебе один случай.

Я люблю рассказы, сказал он.

Это случай не из твоих, а из моих воспоминаний. Ты пом­нишь мое прошлое, я помню твое будущее. Так это где-то оттуда. Только лучше я не буду рассказывать, а покажу. Идет?

Идет, сказал он настороженно, но на этот раз любопыт­ство было сильнее страха. Это опять будет философия?

Это будет один случай. Настоящий случай из твоего буду­щего. Подключайся к моим мыслям и следи внимательно, а по­том скажешь мне, философия это или нет.

Дикки постепенно становился моим другом, напарником по приключениям.

Внимание, начали.

Я закрыл глаза и стал вспоминать.

 

 

В моем внутреннем пустом пространстве на серебряном тросе висела длинная массивная стальная балка, сбалансированная в горизонтальном положении. Многие годы я жил, учился, играл на этой балке, держась так близко к ее середине, что наклонялась она очень редко и едва заметно.

Но в отрочестве все ценности подвергаются проверке.

Я знаю, что нам делать, сказал Майк.

Стоял летний полдень, дома никого не было: отец на работе, мать поехала за покупками. Майк, Джек и я отчаянно скучали. В глубине души я считал, что никакая это не трагедия, если новый учебный год начнется как можно скорее.

— Что нам делать? — спросил я.

Давайте выпьем!

Мне сразу стало неуютно. Он имел в виду не лимонад.

Выпьем чего?

Выпьем ПИВА!

Болтай! сказал Джек.Где его взять, пива?

Да хоть тонну! Ну как, пропустим по глотку?

Меня толкали туда, куда мне вовсе не хотелось... Я сразу очутился так далеко от центра, как мне еще никогда не приходилось, балка, означавшая равновесие в моей жизни, угрожающе поплыла подо мной.

Может, лучше не надо, Майк, сказал я. Твой папа узнает. Он придет домой и у видит, что пива стало меньше...

Не-а. Он его накупил столько... У них сегодня вечеринка. Он никогда в жизни не заметит!

Майк побежал на кухню и вернулся, неся в одной руке три бутылки, в другой три стакана, а в зубах открывашку. Он поставил стаканы на кофейный столик.

Это безумие, подумал я. Мне нельзя пить, я же не взрослый!

А если он узнает, спросил я,то убьет тебя или только искалечит?

Ничего он не узнает, ответил мой друг. И потом, раньше или позже, мы все равно научимся пить. Так давайте раньше! Правильно, Джек?

Конечно...

ПРАВИЛЬНО, ДЖЕК?

ПРАВИЛЬНО!

— ПРАВИЛЬНО, ДИК?

Не знаю...

Ну, тогда пьем, два мужика и ребенок.

Ладно, открывай, сказал я.

Кто его знает, подумал я. Говорят, это очень вкусно. И охлаждает в жару. Все мужчины пьют пиво, кроме моего папы. От одного стакана я вряд ли опьянею, а если это так вкусно, как они говорят, то какое значение имеет мой возраст...

Стальная балка внутри меня так перекосилась, что мне оста­валось только забраться на ее верхний конец. Я не знал, что слу­чится, если я свалюсь, и мне не хотелось это выяснять.

Майк откупорил бутылки, желтая пенистая жидкость доверху наполнила стаканы. Он первым поднял свой, облизывая губы в предвкушении:

Ну, пацаны, вздрогнули. Ваше здоровье!

Мы выпили.

Мне перехватило горло от первого же глотка. Да, холодное. Но что касается вкуса... Какой там вкус, это же отвратительно. Наверное, я еще не дорос до пива.

Дрянь! сказал я.И это считается полезным?

Конечно! сказал Майк, держа стакан в высоко поднятой руке и гордо поглядывая на нас.

Да, сказал Джек. Я мог бы привыкнуть к этому.

Бросьте заливать, ребята, сказал я. Вы что, с ума сошли? У этой гадости такой вкус, как будто весь мой химичес­кий набор слили в ведро и оставили на недельку, чтобы завонялся.

Это же ферменты, понимаешь, ферменты, Майк уже забыл, что мы друзья.Это настоящее пиво, понимаешь! И дело не в том, какой у него вкус и нравится ли оно тебе. Когда выпьешь больше, тогда и понравится. А сейчас ты должен выпить!

Я сжался от страха. Неужели я должен делать что-то незави­симо от того, нужно мне это или нет? Это вот так становятся взрослыми когда ты обязан делать все, что делают другие? Мне не нравится то, что здесь происходит. Куда мне деваться? Где искать помощи?

Помощь пришла из глубин сознания взрыв, срывающий двери с петель, сокрушительная яростная сила. Этот подонок ду­мает, что он может приказывать мне, что я должен и чего не должен делать. Ты должен! Что он имеет в виду? Кому это я должен? Я никому ничего не должен, если я не хочу! А этот паяц заставляет МЕНЯ делать то, чего хочет ОН!

Я резко поставил стакан на стол, пиво плеснулось через край.

Ничего я не должен, Майк. И НИКТО мне не указ, НИ В ЧЕМ!

Оба приятеля замолчали и растерянно глядели на меня, забыв поставить стаканы.

Я НЕ БУДУ! я вскочил на ноги в благородном бешенстве (пусть попробует кто-нибудь остановить меня!) И НИКТО!..

Хлопнув дверью, я вылетел на улицу. Сидевший во мне наблюдатель был ошеломлен не меньше, чем двое мальчишек в доме. Кто этот дикарь, проснувшийся во мне? Он не перестарался, не переборщил,нет, этот парень, которого я никогда не видел, вырвался откуда-то сзади, сгреб и поволок меня, не спрашивая ни моего, ни чьего бы то ни было согласия, это настоящий, высшего класса БУЙНЫЙ!

Я брел домой и быстро остывал. Внезапно я заметил, что гигантская стальная перекладина подо мной выровнялась и обрела равновесие и надежность гранитной глыбы. Я удивленно заморгал, потом нерешительно улыбнулся, потом громко захохотал! И пошел быстрее! Да, этот парень свиреп... Но он это я! Он на моей стороне! Слышишь, парень, кто ты?

Никто тебя не заставит делать что бы то ни было. Ты понял это, Дик? Никогда! Никто! Ни Майк, ни Джек, ни папа, ни мама, никто в мире не может заставить тебя делать то, чего ты не хочешь делать!

У меня даже рот раскрылся. Он заботится обо мне!

Да. О тебе заботятся и другие люди, ты еще познакомишься с ними. Тебе нелегко, малыш, и если ты окажешься совсем уж беззащитным, я тебя выручу!

Стоп, подумал я. Майк мой друг, я не должен защищаться от своих друзей!

Дурак ты, дурак. Слушай внимательно, потому что теперь ты не увидишь меня, пока опять не потеряешь равновесие и не пере­пугаешься. Майк никакой не твой друг. Заруби себе на носу, что твой лучший друг это Дик Бах. Это мы, множество уровней тебя, и ты можешь обращаться к нам, когда захочешь. Никто тебя не знает. Никто тебя по-настоящему не знает, только мы. Ты можешь разрушить себя, а можешь полететь выше звезд,и нико­му до этого нет дела, никто не будет все это время с тобой,только мы!

Прошла еще минута. И я мысленно поблагодарил за спасение меня. Там, только что. И извини, что я дурак. Мне еще учиться и учиться.

Никакого ответа.

Я поблагодарил тебя, слышишь? Я серьезно!

Никакого ответа. Мой внутренний крутой телохранитель исчез.

 

 

 

 

 

 

 

Восемнадцать

 

— Это должно случиться со мной?спросил Дикки, ошарашенный и слегка испуганный своим будущим.

Если ты сделаешь мой выбор, то должно. Но кое-что уже лучилось, как следствие той минуты, и ты должен это знать.

Покажи мне, попросил он.

 

 

Недалеко от дома я замедлил шаг, свернул в сторону на лу­жайку, где буйствовал высокий сочный пырей, и улегся среди трав, маскировавших контуры убежища, которое я выкопал прошлым летом.

Я лежал на спине и смотрел, как в вышине летнего неба тихо скользят по ветру новенькие, только что отчеканенные облака.

Я всегда считал, что все эти голоса в моей голове это мои собственные беззвучные разговоры, отражения в пустой пещере. Иногда осмысленные тексты, иногда обрывки болтовни, к которой я почти не прислушивался, они служили как бы разминкой для мозга чтобы не остыл.

Но различные уровни внутри меня? Части меня, с которыми я незнаком? Я сгорал от любопытства.

Если внутренние голоса не просто отражения, а нечто большее, то не могу ли я переквалифицировать эту компанию болтунов в учителей и наставников?

Я нахмурился. Нет. Не могу я тренировать кого-то на собс­твенного учителя. Как это возможно?

Это было похоже на исследование с помощью гигантского микроскопа: ответ под объективом, но вне фокуса; а я на самом краю, и нужно чуть-чуть довернуть, очень осторожно...

Что, если мои учителя здесь, и именно сейчас?

Что, если вместо беспрерывного говорения там, в мозгуя для разнообразия послушаю?

Никогда еще мир не был таким отчетливым, цвета не были такими чистыми. Трава, небо, облака, даже ветер все было ярким.

Мои учителя уже существуют!

Что, если все эти уровни внутри меня мои друзья, которые знают неизмеримо больше, чем знаю я? Это было бы так, как будто...

“...как будто вы капитан парусного фрегата, сэр, очень моло­дой капитан великолепного быстроходного корабля”.

Мгновенно вид неба с облаками сменился в моем мозгу иной сценой: мальчик в голубом кителе с золотыми эполетами стоит на шканцах боевого корабля, эбеновая чернота корпуса внизу, белоснежные скошенные ветром паруса вверху на реях...

Сам я вообразил эту картину, или кто-то молниеносно нари­совал ее?

Корабль движется, почти черпая воду шпигатами с наветрен­ной стороны и разрезая носом огромные накатывающие волны; мальчик стоит на палубе, матросы в униформе носятся как уго­релые.

Восхищенный, в нетерпении я мысленно прокручиваю собы­тия вперед. Судно идет на рифы, устрашающие коралловые лез­вия затаились под поверхностью воды.

Прямо по носу буруны! кричит впередсмотрящий.

Корабль продолжает идти вперед, каждая доска, каждый ка­нат, каждый ярд парусной ткани, каждое живое существо на бор­ту все сосредоточено на движении вперед, на удержании курса.

Где буруны, там рифы, верно?спрашиваю я (я мгновен­но понял обстановку и превратился в мальчика). Если мы не поменяем курс, то наскочим на рифы, не так ли?

Так точно, сэр, наскочим, раздается спокойный бас первого помощника; темное от загара лицо старого моряка совершенно бесстрастно.

Скажи им, пусть поменяют курс!

Вы можете сами стать у руля, капитан, или отдать приказ рулевому, говорит помощник. Он выполнит только вашу команду.

С верхней палубы мне хорошо видно, как синие волны вскипают, взрываются белой пеной впереди, не далее двенадцати длин корпуса корабля.

Никто не может командовать судном, только капитан.

Сменить галс! прозвенел мой не столько командный, сколько испуганный голос.

И тотчас спицы колеса слились в сплошной круг под руками рулевого, судно развернулось, взметнулись занавесом брызги, словно мустанг промчался полным галопом по поверхности моря.

Команда бросилась к шкотам и брасам, фрегат накренился к ветру, меняя левый галс на правый, раздался громовой залп парусов.

Офицеры на верхней палубе неотрывно следили за происходящим, не говоря ни слова капитану. Возраст Мастера не имеет значения, так же как и последствия его распоряжения. Комментарии допускаются только тогда, когда потребует капитан.

Зрелище было ярче, чем на экране в широкоформатном цветном кино, и это был фильм о моей жизни.

Я не выдумывал картину. Я только просил показать ее, но не выдумывал. Что же это, мне служит какая-то невидимая команда? Кто передал мне это изображение?

Слушаю, сэр.

Голос такой же четкий, как и картина. Неужели тоже воображаемый?

Так точно, сэр. Мы разговариваем на языке, которым вы пока еще не пользуетесь. Это ваше воображение преобразует наши знания в картины и слова, которые служат вам в вашем путе­шествии.

Вы разговариваете, только когда к вам обращаются?

Словамида. А в других случаях мы появляемся в виде чувств, интуиции, осознания.

Фрегат с шипением летел вперед, страстно жаждая сменить направление на другое любое, какое я захочу. Я перешел на корму, обнял бизань обеими руками, прижался к ней. Мой ко­рабль! Почему в такую яркую и правдоподобную идею так труд­но поверить?

Я здесь командую, произнес я, чтобы убедиться в этом окончательно.

Так точно, сэр.

А ты тот, кто спас меня от Майка и от пива?

Нет, сэр. То был... В этой картине он был вторым помощ­ником. Мы можем отдать наши жизни за вас, сэр, но по-разному; так вот, Второй мыслит проще, чем мы, остальные, он восприни­мает все в черно-белом варианте, и если вам грозит опасность, он просто выходит вперед и ничего не боится.

А вы, остальные, боитесь?

Мы все совершенно разные.

Всю жизнь я чувствовал себя одиноким. Я был спокойным ребенком, и что-то было во мне непонятное, что-то могучее и доброе, и как-то оно так во мне существовало, что я не мог его понять.

Теперь я понял это сразу. Это что-то был мой корабль с его таинственной командой. Я не понимал до сих пор, что я коман­дую, абсолютно и беспрекословно, кораблем моей жизни! Я оп­ределяю его назначение, его распорядок и дисциплину, моего слова ожидает каждый рычаг, каждый парус, каждое орудие и всякая живая сила на его борту. Я хозяин команды преданных мастеров, готовых по единому моему кивку поплыть со мной в пасть к самому дьяволу.

Почему вы не говорили мне, что вы существуете? спро­сил я. Мне так много нужно узнать! Вы мне необходимы! Почему вы не сказали мне, что вы со мной?

Я лежал в траве и прислушивался к ветру.

Мы не говорили вам, сэр, услышал я ответ, потому что вы не спрашивали.

 

 

Я открыл глаза. Мы долго не говорили ни слова. Дикки сидел рядом, закрыв глаза, и изучал корабль.

Как ты думаешь, малыш, спросил я его, это философия или нет?

Он открыл глаза.

Не знаю, ответил он, глядя на меня.Но только отныне называй меня капитаном.

Я ткнул его кулаком в бок, не сильно, что означало: “Неплохая идея”.

 

 

 

 

 

 

 

Девятнадцать

 

Это вне сферы моих интересов, думал я, уставившись в зеркало невидящим взглядом и растирая по щекам лосьон после бритья. Медицина это ложный путь.

Меня ошеломляет ханжество медицины и ужасают ее догмы. Лекарство от любой болезни это же абсурд, чистое безумие. Каждый пузырек приобретенный в открытую или из-под по­лы, легально или нелегально, по назначению врача или без него отдаляет нас от осознания нашей завершенности и от возмож­ности различить истинное и ложное. Лучшее лечение прекра­тить принимать лекарства, все без исключения, независимо от их происхождения и назначения. С моей стороны преступно поддер­живать людей, которые относятся к человеческому телу как к механизму, а не вместилищу разума, людей, которые видят толь­ко поверхность вещей и не в состоянии проникнуть в их глубину.

Лесли моя противоположность. Она способна часами изу­чать медицинскую литературу, сидя в кровати с расширенными от любопытства глазами. Иногда она хмурится, недовольно вор­ча: “Правильное питание, упражнения как они могут об этом забывать?”, но в общем, сложность медицинских заключений доставляет ей удовольствие.

Она может читать все, что ей угодно, напомнил я себе, вплоть до учебников черной магии, если ее это заинтересует. Но moi?* Поддерживать систему помешанных на лекарствах белых хала­тов, слишком занятых собой, чтобы обратить внимание на целый спектр наших творческих болезней? Нет уж!

* Я (франц.)

В таком состоянии духа я одевался на больничный благотворительный бал.

Лесли сочла это приглашение привилегией, дающей нам возможность внести хоть какой-то вклад в битву прогресса с неизлечимыми болезнями и мучительным умиранием.

Что ж, идем, согласился я.

Я не часто вижу свою жену в вечернем платье. Полное крушение всех принципов, отступление побежденного сознания разве это высокая цена за такое зрелище?

Я втиснулся в свой самый темный пиджак, прицепил на лацкан маленький значок с изображением Сессны и протер его большим пальцем.

Не поможешь ли мне управиться с этим, милый, донесся из ванной голос жены. В талии нормально, а в груди не пойму, то ли платье село, то ли я полнею...

Я всегда готов протянуть руку помощи, поэтому тотчас бросился в ванную.

Вот здесь. Спасибо, сказала она, взглянув в зеркало.

Она поправила рукав.

Как по-твоему, это подойдет?

Услышав за своей спиной стук падающего тела, она выждала минуту, повернулась, чтобы помочь мне подняться, прислонила меня к косяку и стала ждать словесной оценки.

Платье было шелковисто-черным, с большим вырезом впереди и с длинным разрезом сбоку на юбке. Возникало впечатление, что оно охватывает все тело в долгом, чувственном объятии.

Мило, с трудом вымолвил я. Очень мило.

Я попятился назад и стал причесываться. Хоть мне это все равно не удастся, подумал я, любой ценой я должен произвести на балу впечатление, что эта женщина со мной.

Она тщательно изучала свое отражение, уже сверив его с сотней суровейших стандартов, и все же сомневалась:

Это ведь выглядит не слишком вызывающе, правда?

Мой голос меня не слушался.

Это выглядит просто восхитительно, наконец произнес  я, пока ты остаешься в этой спальне.

Она сердито глянула на меня в зеркало. Когда Лесли одета официально, в ней начинает говорить ее бескомпромиссное голливудское прошлое, а это уже серьезно.

Ну же, Ричи! Скажи мне, что ты думаешь на самом деле, и если оно выглядит чересчур... то я его сниму.

Сними, подумал я. Давай сегодня вечером вообще останемся дома, Лесли, давай отправимся в другую комнату и там необы­чайно медленно, дюйм за дюймом, снимем твое удивительное, с церемонии вручения Оскара, платье и на всю следующую неделю забудем о том, что нужно куда-либо идти.

Нет, ответил я вслух, презирая себя за утраченный шанс. Это отличная маленькая вещица, и она очень тебе идет. Подходящее, я бы даже сказал исключительно подходящее платье для сегодняшнего бала. Сегодня полнолуние, так что по­лиция, скорее всего, вообще не отвечает на звонки.

Она все еще сомневалась.

Я купила его как раз перед тем, как мы познакомились. Ричи, этому платью уже двадцать лет, сказала она. Может быть, лучше надеть белое шелковое?

Может, и лучше, ответил я ей в зеркало. Безопаснее, это точно. Никто в этом городе никогда в своей жизни не видел такого платья.

Двадцать лет, подумал я, и никакая деликатность не может заставить меня отвести взгляд. По-моему, она меня околдовала. Лесли всегда умела одеваться, и при желании могла поразить этим любого, но сегодня явно будет массовое убийство.

Я вспомнил фразу, которую когда-то, еще до нашего знаком­ства, записал на листке, а потом, много лет спустя, нашел его на дне одной из папок: “Влюбленные, принимающие идеалы друг друга, с годами становятся все более привлекательными друг для друга”. Сейчас все сбывалось, и эта женщина в зеркале, решаю­щая, надевать ли ей ожерелье в одну или в две нитки, была моей женой.

Я смотрел на нее с удивлением. Кажется ли она мне такой прекрасной оттого, что я смотрю на нее пристрастным взглядом влюбленного, который не видит перемен и недостатков, очевидных всему миру? Или это на самом деле свершается наш дар друг другуиз года в год выглядеть все лучше?

Не курить, не пить, никаких наркотиков, никаких интимных связей на стороне. Без мяса, без кофе, без жиров и шоколада, без переутомлений и стрессов. Все делать не спеша, меньше пищи, больше тренировок, работа в саду и параплан, плавание и йога, свежий воздух и натуральные соки, музыка и учеба, разговоры и сон. Каждый пункт в этом списке результат упорной борьбы с самим собой и лавиной обстоятельств, отдельная цель, достигну­тая серией побед и поражений. Шоколад моя основная проб­лема, безжалостные рабочие дни беда для Лесли.

Нельзя, отказавшись от всего этого, не получить хоть что-нибудь в награду, произнес я вслух.

Что ты сказал?

Через несколько минут нам пора выходить. Она пытается уло­жить направо светлый локон, который упрямо стремится влево. Слишком поздно переодеваться, и платье-убийца пойдет с нами. Как они все-таки умудряются шить женскую одежду, которая повторяет такие невероятные изгибы?

Ты так прекрасна, что мне даже дышать стало трудно.

Она отвернулась от зеркала и улыбнулась мне.

Ты действительно так считаешь?

Она протянула мне руки.

— Ох, Вуки, спасибо тебе. Извини, что я немного рассеяна. Просто я хочу, чтобы тебе не было стыдно показаться со мной на людях.

Я обнял ее, прервав эти глупости. Почему все-таки внешность так важна? Когда-то мне казалось, что физическая красотавовсе не обязательное качество в партнере. Я, правда, требовал этого качества, но не понимал почему... Разве не то, что находит­ся внутри нас, главное?

Должно быть, я понял что раньше, чем почему. Не обладай мы с женой физической привлекательностью в глазах друг друга, мы никогда не смогли бы удержаться вместе в тех страшных жи­тейских бурях, когда все остальное рушилось. “Я ее не понимаю, не раз скрежетал я зубами. Чертова педантичная упрямица! Если бы она не была так красива, клянусь, я бы бросил ее навсег­да”.

А ведь в моей жизни были красивые женщины, которых я оставлял без сожаления, когда мы получали друг от друга все, ради чего встретились. Некоторые женщины, яркие при первой встрече, становятся неинтересными, когда ты узнаешь их ближе. И наоборот, существуют женщины — друзья и родные души: они оказываются тем прекраснее, чем глубже ваша дружба.

Так ли это с Лесли? Мог ли я вообразить, что Ее Величество Красота задержится с нами и даже засияет еще ярче? Такое про­изошло со мной лишь один раз в жизни и эта женщина сейчас стоит передо мной.

Она закончила себя разглядывать, обернула плечи черной шелковой накидкой и взяла сумочку.

Я готова!

Отлично!

Ты меня любишь?

Да, ответил я.

А я даже не знаю за что...

За то, что тылюбящая, теплая, остроумная, находчивая, добрая, любознательная, чувственная, смышленая, творческая, спокойная, многогранная, свободная, открытая, общительная, от­ветственная, блистательная, практичная, восхитительная, прек­расная, уверенная, талантливая, выразительная, аккуратная, про­ницательная, загадочная, изменчивая, любопытная, беззаботная, непредсказуемая, сильная, решительная, предприимчивая, серь­езная, искренняя, отважная и мудрая.

Здорово! Теперь я постараюсь вообще не опаздывать!

 

 

 

 

 

 

 

Двадцать

 

Когда мы вошли, я почувствовал себя переодетым Робин Гу­дом на балу в Ноттингеме. Люди весело болтали, качая головами, смеялись и потягивали шампанское из хрустальных бокалов на длинных ножках. Попался, подумал я: воинствующий драгофоб* окружен врачами всех видов. При первом же Аспириновом Тосте моя участь будет решена они поймают меня с зажатой в кулак таблеткой и поднимут ужасный шум, крича и тыча в меня паль­цами.

* Противник лекарств. Прим. перев.

Тут я вспомнил о лестнице. Я брошусь по ней наверх, прыгну сквозь шторы в те высокие французские двери, превратив их в груду осколков и щепок, перелезу с балкона на карниз, взберусь по фигурной стене на крышу и исчезну в ночи.

Я всего лишь отшельник-самоучка, соломенный авиатор со Среднего Запада, торгующий полетами на биплане, банкрот, едва оправившийся от нищеты, что у меня может быть общего с собравшимися здесь светилами? Зачем мне, человеку, который посвятил себя самому малочисленному движению в мире — Все-Лекарства-Есть-Зло, — врываться на бал Большинства?

Полюбоваться своей женой, вспомнил я.

Глаза Лесли сияли, когда я помогал ей снять накидку. Я взял ее за руку, выждал один-два такта на краю паркетного поля, позволил этому полю превратиться в пшеничное, и мы поп­лыли по нему. Величие и Грация, две изысканные мелодии Авс­трии, летящие по смелым штраусовским изобарам. Я не знаю, как выглядел наш танец со стороны, но ощущения были в точности такими.

Можно подумать, этим медикам не хватает их ежедневной анатомии, заметил я, кружась с ней в танце.

Да? спросила она царственно.

Ее волосы развевались от быстрых движений.

Видимо, так. С тех пор, как ты вошла, я еще не видел ни одного мужского затылка.

Глупости, ответила она, хотя то, что я сказал, в основ­ном было правдой.

Как спокойно было, когда я не умел танцевать по-настояще­му! Нет ничего легче и безопаснее, чем медленно переступать с ноги на ногу, как это делал я.

Но не было и радости, которая приходит в подлинном танце. Чтобы ощутить это, мне пришлось самому учиться танцевать, нелепо спотыкаясь в каком-то зале в окружении зеркал. К черту. Я сказал жене, что не для того я прожил так долго, чтобы вновь ощутить себя неуклюжим новичком в чем бы то ни было.

Лесли не согласилась со мной и посещала уроки танцев без меня, возвращаясь по вечерам такой сияющей, что я только диву давался как можно получать такое удовольствие от танцев?

Она показала мне одно-два движения, и в какой-то момент учиться танцевать вместе с ней стало интереснее, чем сохранять безопасность и достоинство.

Конечно, все мои страхи стали явью. На многие недели я превратился в чудовище, бежавшее из подвала Франкенштейна, даже хуже. Электроды в его искусственном мозгу сверкали, на­верное, слабее моих начищенных до блеска ужасных ботинок, беспощадно крушивших все менее подвижное, чем проворная ножка моего инструктора. Главное настойчивость, остальное вопрос времени.

Сейчас я полностью покорился музыке, не видя никого, кроме Лесли. Спасибо тебе, смелый Ричард недавнего прошлого, за то, что ты решился, наконец, разрушить свое безопасное невежест­во. Чувствовать музыку было удивительным наслаждением, и моя жена, должно быть, тоже ощущала это.

Когда ты был маленьким мальчиком, Вуки, тебе иногда не казалось, что ты попал на Землю откуда-то со звезд?

Хм, я был в этом уверен.

Я вспомнил свои самодельные телескопы. Смотреть в их оку­ляры было равнозначно поискам родного дома через иллюмина­торы космического корабля.

Я тоже, сказала она. Не то чтобы с какой-нибудь известной существующей планеты, а просто Оттуда.

Я кивнул, огибая другие пары, кружившиеся кто по левой, кто по правой спирали.

Если бы кто-нибудь попросил меня показать, в каком нап­равлении находится мой дом, я бы указал вверх; до недавнего времени я не мог этого объяснить, сказал я.

Она подняла голову.

Я не могу указать внутрь себя: там небольшое простран­ство, заполненное внутренними органами так, что едва остается место для дыхания. Не могу я также указать ни влево, ни вправо эти направления ведут только к другому здесь. Единственное оставшееся направление вверх, прочь от Земли. Вот почему я так долго испытывал ностальгию по звездам.

А я испытываю ее до сих пор, сказала она. Если на нашу крышу приземлятся инопланетяне, попросим их забрать нас домой?

Эта картина вызвала у меня улыбку. Наша крыша не выдер­жит летающую тарелку. Сможем ли мы полететь с пришельцами, которые раздавили нашу кухню?

Они не смогут вернуть нас домой, заметил я, потому что наш дом не звезды. Как указать направление к дому, кото­рый лежит в другом пространстве-времени?

Должны же быть карты, предположила она.

Я ничего не смог ответить и задумался о том, что она только что сказала. Тем временем мелодия вернулась к своему началу, вздохнула и наконец остановилась.

Карты существуют, подумал я. Тогда, давным-давно, я указы­вал не в сторону звезд, а в сторону от Земли. Зная где-то глубоко внутри, что планета не может быть домом, я пытался показать, что дом это вовсе не какое-то “где”, однако до недавнего времени подлинный смысл всего этого до меня не доходил.

Мы прошли к нашему столу и встретили там две незнакомые пары доктора с женой и больничного администратора с му­жем. Я никак не мог придумать, что бы такое сказать после стан­дартного “Как поживаете?”.

Ощущаете ли вы хоть какую-то ответственность за бурлящее вокруг аптечно-ориентированное общество? Дает ли вам счастье вера в то, что все мытолько беспомощные пассажиры наших тел? Правда ли, что среди врачей, как ни в одной другой профес­сиональной группе, свирепствует страх смерти и высокий про­цент самоубийств?

Мне пришло в голову спросить, есть ли среди присутствую­щих умбрологи.

Умбрологи???

Врачи, которые лечат заболевания тени, объяснил бы я: пере­ломы тени, ее деформацию, отсутствие тени, гиперумбриюненормальную активность тени.

Умбрологи, знаете ли. Так есть здесь умбрологи?

Безумие, рассмеялись бы они. Что бы ни делало тело, тень только повторяет его движения.

Такое же безумие, ответил бы я им, забывать, что наше тело тоже только следует движениям нашей веры. Так что, ни одного умбролога, только врачи? И потом я бы удалился.

Вслух, однако, я ничего такого не сказал и никуда не уда­лился.

Вы летаете на Скаймастере? спросила меня админист­ратор.

Я взглянул на нее: неужели врачи умеют читать мысли?

Ваш значок пояснила она. Это ведь Чессна Скаймастер, не так ли?

О да, конечно, ответил я. Немногие его замечают.

А у меня Чессна 210,сообщила она. Почти Скаймастер, только с одним двигателем.

Чессна, Чессна, Чессна, вмешался другой врач. На­верное, за этим столом я единственный, кто летает на Пайперах. Посмотрел бы я, как кто-нибудь из вас посадит Твин Команч.

Дроссель до отказа и ручку немного на себя, сказал я.Это не так уж и сложно.

К моему удивлению, он улыбнулся.

Через минуту я взглянул на Лесли, а она в ответ невинно пожала плечами: мол, никогда не знаешь... вечеринка с танцами и разговорами о самолетах... быть может, это не так уж плохо.

Так и прошел этот вечер. Мы часто танцевали. Я вспомнил, что среди врачей немало авиаторов, и в этом зале их было мно­жество. К полуночи мы уже перезнакомились с доброй дюжиной из них, и они оказались приятными людьми. Невероятно, но я чувствовал себя дома.

Что ж, у них иной взгляд на вещи, но это еще не конец света. Они делают то, чему их научили, и вовсе не навязывают людям медицину силой. По крайней мере, в небе нам всем хватает места.

Аспириновый Тост не состоялся, и мне не пришлось спасать­ся бегством по крышам. По-моему, это была фантазия девятилет­него Дикки, затаившегося и напряженно наблюдавшего моими глазами.

Платье-убийца выглядело великолепно, хотя и не вызвало па­дежа среди мужчин и замешательства среди женщин, каждая из которых была по-своему очаровательна.

 

 

Я узнала сегодня так много нового, —- сказала жена по дороге домой.

По пунктам, пожалуйста.

Она улыбнулась.

Во-первых, как мы танцевали. В сравнении с тем, что было раньше, сегодня все просто замечательно. Мы делаем успехи, и это меня очень радует.

Меня тоже.

Во-вторыхты. Тебе понравилось нарядиться и пойти на бал! Притом с людьми, верящими в медицину. Я, конечно, не подала и виду, но ожидала, что ты сегодня заведешься до драки и, окруженный превосходящим противником, будешь сражаться насмерть за идею, что раз тело и душа одно целое, то зачем же применять химию, ведь смена образа мыслей... и так далее.

Я сдержался.

Потому что многие из них летают, как и ты. Если бы они не были пилотами, ты бы счел их слугами Дьявола Фармако­логии, обреченными гореть в аду. Но раз они тоже летают, ты увидел в них себе подобных людей и даже ни разу не назвал их Чертовыми Белыми Халатами.

Просто я от природы очень вежлив.

Только когда тебе не угрожают, заметила она. А ты понял, что тебе не угрожают, когда увидел, что они тоже любят летать.

Ну, в общем, да.

В третьих, мне понравился наш маленький диалог о доме. В самом деле, большую часть жизни я чувствовала себя одино­кой. И не потому, что я постоянно переезжала с места на место, а потому, что я на самом деле одинока. Я думаю совершенно по-иному, чем думают там, где я выросла, мама или отец, или кто-либо еще из нашей семьи.

Ты думаешь так же, как и твоя семья, милая, сказал я.Только твоя семья не те люди, которых ты привыкла называть этим словом.

Думаю, ты прав, сказала она. Пока я этого не понимала, я была одинокой. А потом я встретила тебя.

Меня? переспросил я удивленно. Ты вышла замуж за Человека-Который-Во-Всех-Отношениях является твоим бра­том?

Я бы снова так поступила, сказала она без стеснения.Сколько людей вокруг, Ричи, которые считают себя особенными, не похожими на других одиночками, хотя на самом деле они еще просто не обрели свою настоящую семью!

Если бы мы не страдали от своей непохожести и одиночества, если бы мы не блуждали во тьме, мы бы никогда нe ощутили радость возвращения домой.

Снова о доме. Скажи, что, по-твоему, является домом?

Дом, мне кажется,начиная фразу, я еще не знал, как она закончится, это знакомое и любимое.

Тут я ощутил внутри характерный щелчок, который раздается каждый раз, когда получаешь правильный ответ.

Разве не так? Ты садишься за пианино, просто чтобы сыграть для себя знакомую и любимую мелодию,чем не возвращение домой? Я сижу в кабине маленького самолета и это тоже мой дом. Мы с тобой вместе, ты и я, значит, сейчас наш дом в этом движущемся автомобиле; в следующем месяце нашим домом может стать какой-нибудь другой город. Мы дома, когда мы вместе.

Значит, наш дом не среди звезд?

Дом не является неким определенным местом. “Знакомое и любимое”, мне кажется, вовсе не означает “сбитое гвоздями”, “крытое черепицей” или “основательное”. Мы можем привязы­ваться к гвоздям и крышам, но стоит в наше отсутствие изменить их взаимное расположение, как, вернувшись, мы воскликнем: “Что это за груда досок?” Дом это определенный порядок, который нам дорог, в котором можно безопасно быть самим собой.

Отлично сказано, Вуки!

И я бьюсь об заклад, что до того, как мы выбираем жизнь на Земле, существует еще какой-то любимый нами порядок, от­куда мы приходим и который не имеет ничего общего ни с прос­транством, ни с временем, ни с материей.

И то, что мы находимся здесь, вовсе не означает, что мы забыты, произнесла она. У тебя не бывает таких моментов, милый, когда тебе кажется, что ты почти припоминаешь... почти помнишь...

Шестой класс!

И в этот момент, в машине, рядом с женой, без малейших признаков присутствия Дикки, все это было со мной, как будто никогда и не стиралось из памяти.

 

 

 

 

 

 

 

Двадцать один

 

— Шестой класс был толпой, Лесли, что я делал в толпе?

Ранчо и водонапорная башня превратились в воспоминания, море шалфея и камней превратилось в море опрятных домиков, дрейфующих в медленном калифорнийском течении травянисто-зеленых предместий.

Как много учеников в школе, думал я. Никто из них не смог бы запрячь и оседлать ослика, но каким-то образом большинство из них оказались неплохими ребятами. Ограниченными, но не плохими.

Они, в свою очередь, несколько дней с любопытством разгля­дывали меня, но приехать в Калифорнию из Аризоны совсем не то, что приехать из Нью-Йорка или Бельгии. Я был безобиден, почти не отличался от них, и со временем, когда прошла новизна ощущений, я был принят на равных, еще одна щепка в бурном потоке.

Баджи, я чокнутый?

Да.

После уроков мы медленно ехали по пустынной осенней ули­це на велосипедах, бок о бок, и листья платанов хрустели под толстыми шинами.

Не говори да, пока я не расскажу тебе, почему я думаю, что я чокнутый. Ведь если я, то и ты тоже.

Ты не чокнутый.

Сомневаюсь, чтобы в начальной школе имени Марка Твена нашелся кто-нибудь умнее Энтони Зерба. Без сомнения, никто не мог состязаться с ним в быстроте ума, силе или в беге, а также в надежности, когда требовалась его помощь.

Баджи, ты ребенок? спросил я.

Да. Строго говоря, это так. Мы оба детиты и я.

Точно строго говоря. Но внутри, в душе, ты ощущаешь себя ребенком?

Конечно, нет, сказал он, убрав с руля руки и продолжая ехать так, немного впереди меня.

Он притормозил на секунду, и мы поравнялись.

В душе я намного старше некоторых взрослых, взять хотя бы мистера Андерсона. Но мое тело отстает. Я еще не умею зара­батывать деньги, не могу жениться или купить дом. Мне не хва­тает роста. Я еще не получил всей информации, в которой нуж­даюсь, однако внутри, как личность, я уже взрослый.

Значит, по-твоему, мы считаемся детьми не потому, что мы бесполезны, а потому, что нам еще необходимо время, чтобы получить всю эту информацию и вырасти, а когда мы станем взрослыми, мы будем ощущать себя точно так же, как сейчас, разве что будем знать больше всяких полезных мелочей.

Скорее всего, ты прав, неуверенно сказал он. Внутри мы будем чувствовать себя так же.

Неужели тебя это не тревожит?

С какой стати?

Мы такие же взрослые, но только бессильные, Баджи! Раз­ве тебе нравится быть бессильным?

Нет. Я бессилен, но, в отличие от тебя, я...

Он остановился на середине фразы, и, подняв обе ноги, уперся ими в руль. Мы разогнались по Блэкторн-стрит, спускающейся вниз по невысокому холму.

В отличие от меня ты что?

Я терпеливый, крикнул он, перекрывая ветер. Меня не беспокоит, что деньги зарабатывает мой отец, а не я. Меня не беспокоит, что я еще ребенок. Мне еще многому нужно научить­ся, пусть это всего лишь мелочи.

А мне это не нравится. Если внутри я взрослый... Должен быть тест, пройдя который, человек имеет право называться взрослым, независимо от его возраста.

Всему свое время, сказал он.

Мой товарищ вернул ноги на педали, ухватился за руль, свер­нул к бровке и, в последний момент перед ударом вздернув пе­реднее колесо на целый фут от земли, запрыгнул на тротуар. Дав­но позабыты те дни, когда велосипеды приводили меня в ужас, и я каждый раз бежал жаловаться маме, когда Рой пугал меня, са­жая на сиденье и толкая велосипед вперед.

Я въехал на тротуар вслед за Зербом, но только дождавшись ближайшей подъездной дорожки, где бордюрный камень отсутс­твовал. Я подумал о разнице между нами.

Тебе не кажется, что ты особенный?

Ага, сказал он и, стоя на педали с одной стороны вело­сипеда, въехал на лужайку перед своим домом и остановился. — А ты?

Я тоже остановился, замер на педалях, пока велосипед не на­чал терять равновесие, потом соскочил и положил его на траву.

Конечно, я особенный, сказал я. Все мы особен­ные! Назови мне хоть одного в нашем классе, хоть одного во всей школе Марка Твена, кто планирует вырасти и стать неудач­ником!

Зерб сел на траву, скрестив ноги и опершись о сиденье своего велосипеда.

Но ведь все так и происходит. Что-то случается между временем, когда мы уверены в том, что мы особенные, и вре­менем, когда мы начинаем понимать, что это не так и что мыобыкновенные неудачники.

Со мной такого не случится, сказал я.

Он засмеялся.

Откуда ты знаешь? Откуда такая уверенность? Может быть, мы на самом деле еще не взрослые. Может быть, взрослым человек становится только тогда, когда перестает считать себя кем-то особенным. Может, быть неудачниками под силу только взрослым?

Иногда по утрам я, проснувшись, выхожу из дома, и воздух такой... зеленый, понимаешь? Воздух говорит тебе: “Сегодня что-то случится! Сегодня случится что-то очень значитель­ное”. И хотя, сколько я помню, ни разу ничего такого не случалось, но это ощущение... Вроде бы ничего не происходит, но в то же время происходит. Ты понимаешь, о чем я?

Может быть, тебе просто очень хочется, чтобы что-то про­изошло?

Я не выдумываю, Бадж! Честное слово, я ничего не выду­мываю. Что-то действительно есть такое, и это что-то будто зовет меня. Ты ведь тоже это слышишь, разве нет? Я имею в виду, ты тоже иногда это чувствуешь?

Он посмотрел мне прямо в глаза.

Это как бы свет внутри меня, сказал он, как будто я проглотил звезду.

ТОЧНО! И хоть ты тресни, тебе никогда не найти эту звез­ду, даже с микроскопом величиной в дом!

Мой друг лег рядом с велосипедом и наблюдал за опускаю­щимися сумерками сквозь деревья.

Днем звезды не увидишь. Нужно закрыть глаза, словно приспособиться к темноте, и тогда увидишь этот слабый свет вдали. Ты это видишь, Дик?

Только близкие друзья могут так разговаривать, подумал я.

Этот свет серебристая якорная цепь, уходящая из виду в глубокие воды.

Глубокие воды! сказал он. Ой, точно! А мы ныряем, скользим в глубину, и там глубоко-глубоко цепь приводит к яко­рю затонувшей звезде.

Я чувствовал себя дельфином, который вырвался из неволи в открытое море и нашел там друга-близнеца. Не один я чувствовал Нечто, влияющее на нас, Нечто, не поддающееся словесному описанию.

Так ты это знаешь, Бадж! Светящийся якорь! Я плыву к нему, и даже если все плохо, все прекрасно. Я погружаюсь все глубже, моя лодка уже не видна на поверхности, а якорь светится ярче самой яркой лампочки и он внутри меня.

Да, сказал он задумчиво и уже без улыбки. Он дейс­твительно там.

Что же ты собираешься с ним делать? Ты знаешь, что этот... свет... там, и что теперь?

Думаю, я подожду.

Ты подождешь? Черт, Бадж, как ты можешь ждать, зная, что оно там?

Надеюсь, он понял, что в моем голосе звучало разочарование, вовсе не злоба.

А что я еще могу сделать? Вот ты. Дик, что делаешь в свои зеленые утра?

Он сорвал травинку и пожевал ее чистый твердый стебель.

Мне хочется бежать. Как будто где-то неподалеку спрятан космический корабль, и, если бы я знал, в каком направлении бежать, я бы его нашел стоящим с открытым люком, а в немте, кто меня знает, кто вернулся за мной после долгого отсутс­твия. И вот дверь закрывается шшшшшшшшшшшш, и ко­рабль взлетает мммммммммммм, и внизумой дом, но никто не видит ни меня, ни корабль, а он просто поднимается все выше и выше, и вот я уже среди звезд, почти дома.

Мой друг вращал пальцем переднее колесо своего велосипе­да, словно медленную пустую рулетку.

Ты поэтому спрашивал, не сумасшедший ли ты?

Отчасти.

Что ж, сказал он, ты действительно сумасшедший.

Да, и ты тоже.

Я нет, сказал он.

А как насчет проглоченной звезды?

Он засмеялся.

Я рассказал об этом только тебе.

Спасибо.

И лучше, сказал он, если ты не будешь об этом много болтать.

Думаешь, я рассказываю об этом всем подряд? сказал я. Это в первый и последний раз. Но мы ведь и вправду особенные, и ты тоже это знаешь. Не только ты и я, а мы все.

Пока не вырастем, сказал он.

Брось, Баджи. Ты же в это не веришь.

Он встал в тусклом свете, поднял велосипед и покатил его за дом.

Не торопись ты так. На все это нужно время. Если ты хо­чешь всегда помнить о том, кто ты, лучше найди способ никогда не стать взрослым.

Возвращаясь домой в темноте, я размышлял над этим. Может быть, мой корабль никогда меня не найдет. Может быть, я сам должен его найти.

 

 

Лесли, продолжая слушать, свернула направо, остановилась у знака “Стоп”, и машина снова помчалась по широкой пригород­ной улице.

Ты никогда мне об этом не рассказывал,сказала она.Каждый раз, когда я уже начинаю думать, что знаю о тебе все, ты выдаешь что-то новое.

Я не хочу, чтобы ты знала все. Чем больше ты спрашива­ешь, тем больше я вспоминаю.

Правда? Расскажи мне.

Эти зеленые времена! Иногда мне казалось, что я уже знаю, как все устроено, кто я, почему я здесь и что произойдет дальше. Это нельзя было выразить словами, я просто чувствовал. Это то, о чем я просил, и вот оказался здесь, на этой маленькой планете, в мире иллюзий. Отверни занавес, и там будет настоящий дом. Просто поворот сознания.

Но занавес опять все закрывал, правда? сказала она.Со мной это бывало.

Да. Он всегда закрывался опять, словно над моим частным кинотеатром закрывалась крыша, и я снова оказывался в темноте и мог видеть лишь, как проходит моя жизнь, в двух измерениях, только похожих на четыре.

Я чувствовал, как Дикки прислушивается внутри меня.

Однажды во Флориде, возвращаясь в казармы после ноч­ных полетов, я посмотрел вверх, и там был этот гигантский зана­вес, словно целая галактика Млечный Путь, край которого вдруг на минуту приподнялся. Я замедлил шаг и замер, как вкопанный, глядя в небо.

Что же было на другой стороне? спросила она. Что ты увидел?

Ничего! Разве это не странно? Когда эта светящаяся завеса отошла, на ее месте остался не какой-то вид, а удивительное чув­ство радости: Все хорошо. Все просто замечательно. Потом за­веса постепенно вернулась на свое место, и я стоял в темноте, глядя на уже обычные звезды.

Я посмотрел на нее, вспоминая.

То чувство никогда больше меня не покидало, Вуки.

Я не раз видела тебя в ужасном бешенстве, милый, ска­зала она. Я видела тебя в такие моменты, когда ты вряд ли мог думать, что все в порядке.

Верно, но разве с тобой так не бывало: скажем, ты играешь в какую-нибудь игру и так увлекаешься, что начинаешь забывать, что это всего лишь игра.

Я почти все время об этом забываю. Я считаю, что реальная жизнь реальна, и думаю, что и ты так считаешь.

Признаться, иногда это так и выглядит. Я расстраиваюсь, когда что-то встает на моем пути, или начинаю злиться, то есть пугаюсь, когда над моими планами нависает угроза. Но это как раз настроение игры. Вырвите меня из игры, скажите мне в мо­мент самой сильной злобы: Конец жизни, Ричард, твое время вышло, и вся моя злоба исчезнет, все перестанет иметь значение. Я снова стану самим собой.

Напомни мне еще раз эти слова: “Конец жизни...?”

Я засмеялся, зная, что теперь услышу это, когда в очередной раз снова выйду из себя.

Мгновенная перспектива, назовем это так. Ты согласна?

Она свернула к нашему дому, вверх по подъездной дорожке.

Любовь в браке, подумал я, сохраняется до тех пор, пока муж и жена продолжают интересоваться мыслями друг друга.

Она остановила машину и выключила зажигание.

Это то, чего хочет он, правда? спросила она.

— Кто?

Дикки. Ему нужна мгновенная перспектива. Что бы ни происходило, он должен знать, что все в порядке.

 

 

 

 

 

 

 

Двадцать два

 

Должно быть, в его пустыне прошли дожди, так как высохшее дно озера покрылось травой, и на месте разорванных линий его памяти остались лишь малозаметные следы. На горизонте, не очень далеко, высилось дерево. Каким образом все так быстро изменилось?

Он стоял сразу за озером у подножия пологого холма, и я неторопливо приблизился к нему.

Ты был там, Капитан? спросил я.

На балу? Когда ты испугался? Да.

Я не испугался.

А как насчет плана, как лучше сбежать, если бы они затея­ли Аспириновый Тост?

Прекрасный план, Дикки. Я почти надеялся, что это слу­чится.

Спасибо, сказал он. Он бы сработал.

Да. Но были бы последствия.

Мое дело было вытащить тебя оттуда, а последствия это для взрослых.

Они и не требовались, сказал я. Я мог бы выйти тем же путем, что и вошел. Без всяких объяснений, просто уйти, по­тому что мне не понравилось там находиться. Без погони и бес­порядков, без пострадавших штор и разбитого стекла, без подъ­ема на шесть этажей по стене в моих выходных туфлях и возра­щения по крышам к Лесли. Без последствий.

Он пожал плечами.

Это значит, что ты взрослый.

Ты прав, сказал я. Это бы сработало и стало великим представлением.

Он начал взбираться по холму, как если бы на его вершине находилось что-то такое, что он хотел бы мне показать.

Ты точно не веришь в медицину? спросил он.

Точно.

И даже в аспирин?

Я отрицательно помотал головой.

Ни капельки.

А когда ты болеешь?

Я не болею, сказал я.

Никогда?

Почти никогда.

Что же ты делаешь, когда тебе все-таки бывает плохо?спросил он.

Я приползаю из аптеки, нагруженный всевозможными ле­карствами. Я начинаю с ацетаминофена и глотаю все подряд, не останавливаюсь, пока они все не закончатся.

Если твое тело идеальное отражение твоих мыслей о нем, почему ты лыс, как бильярдный шар? И почему ты пользу­ешься очками, читая полетные карты?

Я ВОВСЕ НЕ ЛЫС, КАК БИЛЬЯРДНЫЙ ШАР! возму­тился я. В мои мысли о теле входило облегчить расчесывание своих волос и то, что для отлично напечатанной карты вполне нормально выглядеть слегка расплывчатой, а для меня смот­реть на нее сквозь очки и считать, что так она выглядит отчет­ливее. Пришло ли мне это в голову, когда я, будучи тобой, каж­дый день мог видеть, что у папы меньше волос, чем у меня, и что они с мамой пользуются очками?

Он не ответил.

То, что я знаю, что мое тело это зеркальное отражение моих мыслей, сказал я,вовсе не означает, что я не могу быть ленивым или не искать легкие пути. В тот момент, когда мыслен­ный образ моего тела начнет меня серьезно беспокоить, когда придет насущная потребность что-либо изменить, я это сделаю.

А вдруг ты все-таки серьезно заболеешь? спросил он.Без дураков?

Такого со мной не бывает может быть, один-два раза за всю жизнь. Когда я учился летать, меня убедили, что летчики никогда не болеют. И это действительно так. Я не знаю ни одного летчика, который бы часто болел.

Он подозрительно посмотрел на меня.

Почему?

Как это так получается, что иногда мы не знаем ответ до тех пор, пока не услышим вопрос, подумал я. До того, как открыть рот, я и понятия не имел, почему летчики редко болеют.

Полеты все еще остаются фантазией, сказал я, для многих из нас. А в какой болезни есть фантазия? Когда живешь в полной мере тем, о чем всегда мечтал, плохому самочувствию неоткуда взяться.

Продолжая подниматься по холму, он улыбнулся, как будто читал мои мысли.

Ты меня дурачишь, Ричард, сказал он. Ты совсем как папа. Ты меня дурачишь и при этом делаешь та-а-кое серьезное лицо, что мне трудно тебя раскусить.

Не верь мне. Надейся только на себя, Капитан. Допустим, существуют результаты некоего сравнительного исследования здоровья людей, любящих свою работу, и людей, работающих по принуждению. Как ты думаешь, кто из них здоровее?

Это нетрудно угадать.

Я коснулся его плеча.

А что, если бы не было никакого исследования? сказал я. Стало бы твое мнение менее истинным?

Он широко улыбнулся мне с абсолютно беспечным видом.

Это называется мысленным экспериментом, сказал я ему. Это способ выяснить то, что ты уже знаешь.

Мысленный эксперимент! сказал он. Точно!

Нужны ли тебе ответы?

Конечно же, нужны!

Нет, сказал я.

Почему это они мне не нужны?

Потому что ответы изменяются, сказал я. Миллион ответов нужен тебе намного меньше, чем несколько вечных воп­росов. Эти вопросы алмазы, которые ты держишь на свету. Изучай их целую жизнь, и ты увидишь множество различных оттенков одного и того же камня. Каждый раз, когда ты задаешь себе один из этих вопросов, ты получаешь именно тот ответ, ко­торый тебе необходим, и как раз в ту минуту, когда он тебе необ­ходим.

Он нахмурился, глядя на вершину холма, куда мы взбирались.

Какие это вопросы? Вопросы вроде Кто я?

Это не произвело на него впечатления.

Например?

Например, перед тобой стоит такая проблема: все твои од­ноклассники во что бы то ни стало стараются быть модными: носят причудливую одежду, странно себя ведут и высказывают странные мысли. Станешь ли ты делать все это только для того, чтобы не выделяться и чувствовать себя в безопасности?

Я не знаю. Я хочу иметь друзей...

В этом твоя проблема. И ты находишь тихий уголок и спрашиваешь себя: Кто я?

По мере подъема нам все больше открывался вид на бархатис­то-зеленую пустыню. Интересно, мой внутренний пейзаж тоже зеленеет теперь, когда я нашел и освободил этого ребенка?

Кто я, сказал он. А что потом?

Потом прислушайся. И прислушиваясь, ты вспомнишь. Ты тот, кто однажды попросил высадить его на Землю, чтобы совершить что-то замечательное, что-то, имеющее для тебя зна­чение. Разве Что-То Значительное означает подбирать на помой­ке любые дурацкие убеждения любых безмозглых ничтожеств только для того, чтобы приобрести фальшивых друзей?

Ну...

Вопрос Кто я? не изнашивается со временем, Дикки. Он помогает тебе на протяжении всей твоей жизни каждый раз, ког­да ты решаешь, что делать дальше.

Кто мои друзья?

Ты все понял! сказал я, гордясь им.

Он остановился и посмотрел на меня.

Что я понял?

Кто мои друзья? Этот вопрос ты должен задавать себе всегда. В следующий раз, попав в окружение дюжины заблудших овец, поклоняющихся покрою твоей бейсбольной куртки, или стилю твоей прически, или твоим “суперкрутым” солнечным оч­кам, задай себе его. Кто мои друзья, мои настоящие друзья, кто те остальные, пришедшие вместе со мной со звезд? Где они сей­час и чем занимаются? Могу ли я быть другом самому себе, от­равляя свое звездное сознание мертвым и грязным стадным чув­ством, поднимая с “друзьями” кружку пива?

Дикки успокаивающе взял меня за руку.

Ричард, я всего лишь ребенок...

Все равно, продолжал ворчать я, двигаясь дальше. Ты понял, о чем я. Помни, кто ты, в этом и будет твой ответ. Как может пришелец со звезд барахтаться в грязи зыбких ценностей?

Он улыбнулся мне.

Ричард, ты рассердишься, если я решу стать пьяницей?

Я повернулся к нему, пораженный его словами.

Скажем, из меня выйдет курящий-сигареты-принимающий-таблетки-размахивающий-флагом-стадный-повеса-бабник-пьяница, сказал он. Тебя это расстроит?

Если ты сделаешь этот выбор, немногие женщины решатся дотронуться до тебя даже палкой. Так что “бабника” можешь сразу вычеркнуть.

Допустим, я все же так поступил, сказал он. Что бы ты на это сказал?

Был ли я разгневан, выйдя из себя в тот момент? Злость это всегда страх, подумал я, а страх это всегда страх потери. По­терял бы я себя, сделай он такой выбор? Хватило секунды, чтобы понять: я бы ничего не потерял. Это были бы его решения, не мои, а он волен жить так, как хочет. Потеря была бы неизбежна, если бы я осмелился влиять на его решения, стараясь жить одновре­менно и его, и своей жизнью. Это было бы ужаснее, чем жизнь на вертящемся стуле в баре.

Мне хватило этого момента и этой идеи, чтобы избавиться от раздражения и вернуться в спокойное состояние.

Ты забыл упомянуть еще два качества, сурово сказал я, здравомыслие и сдержанность. Это мои качества, и у тебя их нет. В остальном твоя жизнь это твое личное дело.

И ты не будешь переживать за меня?

Я не могу переживать о том, чего не могу контролиро­вать, сказал я.Но вот что я тебе скажу, Дикки. Если ты дашь мне возможность управлять твоей жизнью, будешь следовать всем моим указаниям буквально, думать и говорить только то, что я тебе скажу, я возьму на себя ответственность за твою жизнь.

И я не буду Капитаном?

Нет, сказал я. Командовать буду я.

Успех гарантируется?

Никаких гарантий. Но если я разрушу твою жизнь, я обе­щаю, что буду очень расстроен.

Он остановился.

Что? Ты командуешь, ты принимаешь за меня все решения, я следую всем твоим указаниям, а если ты разобьешь мой корабль о скалы, то обещаешь взамен всего лишь “быть очень расстроен­ным?” Нет уж, спасибо! Раз речь идет о моей жизни, то я поведу корабль сам!

Я улыбнулся ему.

Ты становишься мудрее, Капитан.

Когда мы добрались до вершины холма, он остановился у грубого, торчащего из земли пня, который, по-видимому, служил ему сиденьем. Я мог понять, почему он выбрал именно это место: здесь легче всего было переживать ощущение полета, не пользу­ясь ни крыльями, ни воображением.

Отличный вид, сказал я.В твоей стране весна?

Застенчивая улыбка.

Немножко запаздывает.

Почему бы не сказать ему прямо, подумал я. Почему бы мне не сказать, что я люблю его и буду ему другом до конца своей жизни? Я подумал, что в этом разговоре участвуют и наши сердца тоже, и, кто знает, может быть, невысказанное ими имеет наи­большее значение.

По-моему, нужен легкий дождик, сказал я.

Совсем чуть-чуть, сказал он.

Несколько мгновений он смотрел вдаль, как будто набираясь храбрости. Затем он повернулся ко мне.

Твоя страна тоже нуждается в дожде, Ричард.

Может, и так.

Что он имел в виду? Как бы я был рад поделиться с ним всем, что я знаю, подумал я, не требуя ничего взамен.

Я не знаю точно, что именно это значит для тебя, сказал он, но думаю, что многое.

До того, как я успел спросить, что он все-таки имеет в виду, он начал расшатывать торчащий перед нами из земли пень, нако­нец вытащил его и протянул мнесын Моисея, протягивающий выцветшую табличку.

Это был не пень, а самодельное надгробие. Надпись на нем не содержала ни дат, ни эпитафии. Только четыре слова:

Бобби Бах

Мой Брат

Надежно забытое в течение полувека, все это вернулось.

 

 

 

 

 

 

 

Двадцать три

 

— Почему ты такой умный?

Мой брат поднял голову от книги, посмотрел на меня испы­тующе с высоты полутора лет разницы между нами.

О чем ты, Дикки?  Я не такой уж умный.

Я так и думал, что он это скажет и вернется к чтению.

Все говорят, что ты умный, Бобби.

Любой другой брат на его месте вышел бы из себя и попросил семилетнего зануду отцепиться. Любой другой, но не мой.

Ну хорошо, они правы, сказал он. Я должен быть умным, потому что я должен идти впереди и прокладывать тебе путь.

Если он подтрунивал надо мной, то не подал и виду.

А Рой прокладывал тебе путь?

Он на минуту отложил книгу.

Нет. Рой почти взрослый, и он другой. У меня не получа­ется придумывать или мастерить вещи так же ловко. И я не умею рисовать так, как это делает Рой.

Я тоже.

Зато мы можем вместе почитать, правда?

Он сдвинулся на одну сторону широкого стула.

Хочешь поупражняться в чтении?

Я забрался на стул рядом с ним.

Ты такой умный, потому что много читаешь?

Нет. Я читаю так много, потому что я должен быть впереди тебя. Если я прокладываю тебе путь, я должен идти впереди, ведь правда?

Он раскрыл книгу на наших коленях.

Мне кажется, ты еще не можешь прочитать эту книгу. Ты же не можешь быть таким умным, правда?

Я посмотрел на страницы книги, в самом деле очень умной, и улыбнулся.

Да нет, могу...

Он указал на заглавные буквы.

Что здесь написано?

Это легко, сказал ему я. “ГЛАВА ТРИНАДЦАТЬ. ЗА ПРЕДЕЛАМИ СОЛНЕЧНОЙ СИСТЕМЫ”.

Хорошо. Прочитай мне первый параграф.

В нашей семье на похвалу не скупились, но быстрее всего оценивалось умение хорошо читать, “с выражением”, как гово­рила мама. Научись произносить написанные слова, и ты об­разцовый сын.

В тот день я читал брату, стараясь так, как будто не читал, а сам рассказывал ему о звездах. Но глубоко во мне звучали его слова, которые я принял за истину: “Я должен прокладывать тебе путь”.

 

 

Домой после школы, голодный, через ворота, через заднюю дверь на кухню. Если повезет, можно стащить три-четыре лом­тя ржаного хлеба, но, если увидит мама, за это меня могут лишить обеда.

Гм... Отец уже вернулся с работы так рано? и сидит на кухне с мамой и Бобби.

Привет, папа, сказал я, не подавая и виду, что испу­ган. Мы что, опять переезжаем? Готовится что-то важное? Что это у вас здесь за конференция?

Мы разговариваем с Бобби, сказал мой отец. И ду­маю, что нам лучше остаться одним. Ты не против?

Я на мгновение уставился на него, потом взглянул на маму. Она торжественно смотрела на меня, не говоря ни слова. Проис­ходило что-то ужасное.

О'кей, сказал я, конечно. Я буду у Майка. Пока.

Я толкнул вращающуюся дверь из кухни в гостиную, закрыл ее за собой и вышел через главный вход.

Что ж это происходит? Они никогда еще не говорили ни о чем таком, чего я не мог бы по крайней мере слушать. Разве я не являюсь частью этой семьи? Может быть, и нет! Может быть, они решают, как им от меня избавиться? Но почему?

Рядом с домом Майка росло лучшее дерево для лазания, ко­торое я когда-либо знал, сосна с ветвями, образующими вин­товую лестницу до самой верхушки; их было так много, что поч­ти не оставалось шансов упасть. Нужно было только достать до первых толстых ветвей, которые начинались на высоте шести футов, остальное не составляло труда.

О чем они все-таки могли разговаривать? Почему они не хо­тели, чтобы я это слышал?

Прыжок с разбега. Теннисные туфли цепляются за кору, прос­кальзывают и вновь цепляются. Еще один рывок, и первая ветка достигнута. Я скрылся в толстых ветвях, взбираясь уверенно и решительно.

Что бы они ни обсуждали, это явно что-то нехорошее, и уж вовсе не какой-нибудь приятный сюрприз для меня. Иначе они бы просто прекратили говорить об этом или сменили тему разго­вора, когда я вошел, заговорили бы о работе или Библии.

Ближе к вершине ветви становились тоньше, и в просветах между ними виднелись крыши домов. Самый замечательный вид открывался с верхушки дерева, но ветки и сам ствол были там такими тонкими, что легко начинали раскачиваться.

Я прекратил подъем недалеко от вершины, пока это еще не стало безрассудством. Мне нужно было подумать, а это место было самым уединенным из всех, которые я знал.

Мама всегда спрашивала меня, как там школа, подумал я, и что нового я сегодня узнал? Я хотел сказать ей, что сегодня мы проходили Закон Среднего, и спросить, что она об этом знает, но она неожиданно ничего не спросила. И почему папа дома в это время? Кто-нибудь умер? Что может быть не так?

Единственным умершим человеком из тех, кого я знал, была моя бабушка, но, когда это произошло, мне сказали. Я видел ее лишь однажды строгую и седовласую, едва ли выше меня рос­том, и совсем не плакал, когда узнал, что она умерла. Ни мама, ни, конечно, папа, тоже не плакали. Никто не умер, иначе мне бы сказали.

В четверти мили отсюда за верхушками деревьев скрывался мой дом, но я все же мог различить часть крыши над кухней. Ничего сложного: в Лейквуд-Виллидж все дома, кроме нашего, имели наклонные крыши, наша же крыша была плоской. Что там все-таки происходит?

Легкий порыв ветра качнул дерево, и я обхватил ствол обеими руками.

Это должно касаться меня, подумал я, иначе почему так важ­но было меня выпроводить? Это было что-то, связанное со мной, и вряд ли хорошее.

Этого не может быть. Даже когда меня вызывает директор школы, это всегда оказывается что-нибудь хорошее: поздравле­ния по поводу выбора меня старостой пожарников, предложение поработать в школьном комитете, сообщение, что на экзамене штата я набрал наибольшее количество баллов, не считая моего брата.

Сумерки застали меня сидящим на дереве, словно встрево­женный енот. Я все еще блуждал во тьме своих предположений, однако решил ни о чем не спрашивать, как бы мне этого ни хоте­лось. Пусть они сами обо всем мне расскажут, когда решат, что пришло время. Я бессилен. Я ничего не могу сделать. Это что-то большое, что-то, чего я не должен знать, вот и все.

Я спустился вниз и пошел домой, втирая пятна сосновой смо­лы в джинсы.

Когда я толкнул дверь на кухню, отца там уже не было, мама готовила ужин. Не просто ужин, потому что в этот момент она как раз ставила в духовку торт со взбитыми сливками.

Привет, Дикки, сказала она обычным тоном. Что сегодня проходили в школе?

Да ничего, ответил я ей в тон, уступая ее настроению.

Бобби стал чаще пропускать уроки, и эти закрытые собрания время от времени случались опять.

Один в нашей с ним комнате, иногда я различал сквозь стену негромкие голоса: в основном, отцовский, иногда мамин и очень редко, голос Бобби, такой тихий, что я даже не был уверен, что это он.

Однажды перед сном, когда он взбирался по лестнице на вер­хнюю койку, я не выдержал.

Что происходит, Бобби? спросил я. О чем вы с мамой и папой разговариваете? Это касается меня?

Он не посмотрел на меня, перегнувшись через край своей кой­ки, как он это обычно делал.

Это секрет, сказал он. Ты тут ни при чем, и тебе не нужно ничего знать.

 

 

Почти всегда мы с Бобби могли поговорить откровенно, но не сейчас. По крайней мере, они не собираются прийти за мной од­нажды ночью, бросить меня, связанного, в грузовик и отвезти черт знает куда. А может, Бобби меня обманывает, и все именно так и произойдет. Но если он не хочет говорить, то и не скажет.

На следующий день на столе в нашей комнате я обнаружил сумку из мягкой кожи размером с пиратский мешок для денег. До этого я никогда ее не видел...

Когда я ослабил ремешки и открыл ее, внутри я увидел не золото, а идола. Прекрасно сделанный из полированного черного дерева, он являл собой фигуру смеющегося Будды с руками над головой, ладони вверх, кончики пальцев почти касаются. Какого черта...

Шаги. Бобби идет! Я запихнул Будду обратно в сумку, затя­нул ремни, бросился на кровать и раскрыл книгу Уилли Лэя — “Ракеты и космические путешествия”.

Привет, Бобби, на мгновение поднял глаза, когда он вошел, и снова вернулся к книге.

Привет.

Я читал в тот момент так внимательно, что по сей день помню тот абзац: “...твердотопливные ракетные двигатели набиваются порохом не полностью, а только в объеме вокруг конической ка­меры сгорания. Чем больше область горения, тем больше тяга двигателя”. Я представил, как при слишком большой области горения ракета взрывается БУМ! как динамит.

Пока, сказал Бобби, и вышел, захватив пальто и кожа­ную сумку, чтобы отправиться куда-то вместе с отцом на ма­шине.

 

 

Две недели спустя отец отвез Бобби, выглядевшего усталым, в больницу, ничего серьезного.

Через неделю, без всяких прощаний, мой брат умер.

Вот в чем заключалась тайна, подумал я, девятилетний Холмс с Бейкер-стрит. И все эти долгие тихие беседы: все, кроме меня знали, что Бобби умирает! Так они хотели уберечь меня от боли.

Будда из черного дерева прикасался к ответам, а нашел ли их мой брат этого мне никогда не узнать.

Он мог бы сказать мне, я бы не стал горевать. Я мог бы спро­сить, что ощущает умирающий, больно ли это? Куда ты отпра­вишься, когда умрешь, Бобби, и можешь ли ты не умереть, если захочешь? Видишь ли ты ангелов во сне? Легко ли умирать? Бо­ишься ли ты?

Насколько я знаю, мама не плакала, как и Рой, и у ж, конечно, отец. Поэтому я тоже не плакал, во всяком случае на виду у всех. Наша комната опустела, и там стало ужасно тихо, вот и все, что изменилось.

“Лонг-Бич пресс телеграм” напечатала небольшой некролог, сообщавший, что Бобби опередил отца и мать, а также меня и Роя на скорбном пути. Я прикрепил вырезку из газеты к своей двери иглой от игрушечного самолета, гордясь тем, что наши имена были замечены и напечатаны в газете.

На следующий день вырезка исчезла; я нашел ее на своем столе текстом вниз. Я приколол ее снова, и на следующий день она вновь очутилась на столе. Я понял намек. Хоть мама и не плачет, но и газетные напоминания о том, что Бобби умер, ей тоже ни к чему.

 

 

Однажды, когда она мыла тарелки, ставя их с нежным фарфо­ровым звоном в кухонный шкаф, я наконец услышал:

У Бобби была лейкемия.

Я немедленно запомнил это слово.

Это неизлечимо. Последние дни, Дик, он был так спокоен. Он был таким мудрым.

Слез не было, и она перестала называть меня Дикки.

“Всему на свете свое время, мама, сказал он мне.Сейчас мне пришло время умереть. Пожалуйста, не расстраивай­ся и не горюй я не боюсь смерти. Я бы не выдержал, если бы ты плакала”.

Она смахнула слезинку, и наш разговор был закончен.

Я был счастливчиком, не иначе. Что может быть безопаснее, чем легко и удобно лететь за своим братом? Он ведущий, яведомый.

Теперь же, вместо ровного полета и плавных поворотов впе­реди меня, Бобби врубил полную тягу, ушел вверх и скрылся в солнечном свете.

Я был в ужасе. Я всхлипывал ночью под одеялом, вопил в подушку. Пожалуйста, Бобби, ну ПОЖАЛУЙСТА! Не оставляй меня здесь одного! Ты обещал показывать мне путь! Ты обещал! Не уходи! Я не знаю, как мне жить без моего брата!

Слезами делу не поможешь, выяснил я. Чувства не могут из­менить положение вещей. Значение имеет только знание, а мне предстояло узнать многое.

Я посмотрел в словаре статью “Смерть”: формальные фразы об очевидном.

Я прочитал энциклопедию: ответа нет.

Бобби казался таким безмятежным, подумал я, и совсем не испуганным, как если бы он принял решение встретить смерть с открытыми глазами, как если бы готовился к испытанию. Когда час пришел и дверь открылась, он расправил плечи и шагнул в нее, не оглядываясь, с высоко поднятой головой.

Молодец, брат, подумал я, спасибо, что показал мне путь.

Но знаешь, Бобби, есть кое-что еще. Я внезапно изменился, превратившись в настойчивого сукина сына, и будь я проклят, если умру, не узнав, зачем я жил.

Мальчик, плачущий от ужаса после смерти брата, в тот день я от него освободился, оставил его там в одиночестве и про­должал жить уже без него.

 

 

 

 

 

 

 

Двадцать четыре

 

Дикки взял надгробие из моих рук.

Скажи мне еще раз, сказал он. Что значит смысл?

Я, моргая, уставился на него. Только что я вновь пережил один из самых мучительных моментов моей жизни, пережил, благодаря ему, всю эту боль до конца. И вот теперь он вдруг превращается в какого-то холодного незнакомца? Он ответил на мои мысли.

Почему бы и нет? Ты поступил со мной так же.

Значит, мы квиты, сказал я.

Ты знаешь ответ. Что значит смысл?

Я принял бесстрастный тон (что нетрудно, если есть надлежа­щая практика) и сказал ему:

По-моему, смысл это все то, что способно изменить наши мысли, а вместе с ними и нашу жизнь.

Что значила для тебя смерть Бобби?

Он затолкал надгробие обратно в грязь, откуда его достал. Стоило ему убрать руку, как оно упало.

Как она изменила твою жизнь?

До сегодняшнего дня я никогда об этом не думал. Просто засунул в дальний угол и забыл.

Он снова попытался поставить надгробие вертикально и, ког­да оно упало еще раз, оставил его лежать.

Что она значила?

В тот момент, когда он спросил, я внезапно понял. Вытащить эту спрятанную часть памяти на свет было все равно что выта­щить из кучи дров самое нижнее полено, на котором она вся держалась.

Смерть Бобби заставила меня впервые в жизни столкнуть­ся с самостоятельностью. Теперь, полвека спустя, мне кажется, что всю жизнь я рассчитывал только на себя, но это не так. Когда я был тобой, Бобби пообещал, что будет первым делать все отк­рытия, первым принимать на себя все удары, приготовленные жизнью. Он хотел смягчить и объяснить их мне, чтобы мой путь стал легче, уже проложенный им через неосвоенные земли. Все, что мне оставалось, это следовать за братом, и все было бы хорошо.

Он молча сел в траву, а я шагал перед ним туда-сюда, словно гончая на привязи.

В тот день изменилось все. Когда Бобби умер, его брату, до этогопассажиру фургона, пришлось быстро выбираться нару­жу и научиться самому быть разведчиком-первопроходцем.

Я летел над своим прошлым с предельной скоростью, глядя вниз.

Все, что я узнал, Дикки, начиная с того момента, показало мне, что каждому из нас дана сила делать выбор, сила изменять свою судьбу. Все, что произошло позднее: Рой ушел в армию, отец оставался таким же сдержанным, мама ударилась в политику, я научился летать, все словно говорило: верь в себя, никог­да не рассчитывай, что кто-то другой покажет тебе путь или сделает тебя счастливым.

Он смотрел вдаль.

Мама и отец так не считают.

Правильно. Их мнение противоположно. Мама миссио­нер, работник социальной службы, политик; отец священник, капеллан, сотрудник Красного Креста. Они учили Жить для Дру­гих, и, Дикки, они были неправы!

Он окаменел.

Не смей говорить, что мама неправа, сказал он. Ты можешь сказать, что она думает иначе, но никогда не смей гово­рить, что мама неправа!

Как сильно я любил свою мать и сколь слабым оказалось ее влияние на меня! Жить для других, мама,это лучший способ уязвить тех, кому хочешь помочь. Таскай в гору их фургоны и закончишь с разбитым сердцем. Ты защитила меня от смерти Бобби, уберегла меня от моих же чувств так, что я встретился с ними только сейчас, полвека спустя. Как ты могла так ошибаться, и почему я все еще тебя люблю?

Я рад, что она не сказала мне, что Бобби собирается уме­реть, сказал я. Мне даже не хватает воображения предста­вить, кем я мог бы стать, если бы она это сделала.

Миссионером? сказал он.

Я миссионером? Это невозможно. Хотя скорее всего.

А ты мог бы сейчас им стать? сказал он, как будто надеясь посмертно утешить мою мать.

Я громко засмеялся.

Для меня священник это тот, кто убил Бога, Дикки! Ты разве не помнишь?

— Нет.

Конечно, подумал я. Он у насХранитель Забытого, а я это помню как сейчас.

После смерти Бобби, сказал я, у меня появились простые детские вопросы о жизни, которые привели к разруше­нию Бога-Который-Был-Мне-Известен и к первой встрече с моей собственной истиной.

Дикки не мог представить, что я помню хоть что-то значи­тельное из своего детства.

Какой священник? Что произошло?

Я сейчас покажу тебе, что произошло, сказал я. Когда я стою здесь, я это я. Когда я стою там, я Внутренний Священник. Ладно?

Он улыбнулся, предвкушая мою беготню вверх-вниз по холму.

Бог всемогущ? спросил я, маленький мальчик, у мудрого взрослого.

Я шагнул вперед и повернулся, чтобы взглянуть сверху вниз на ребенка. Теперь я был жизнерадостным священником в темно-зеленой рясе с эмблемой фирмы на цепи вокруг моей шеи.

Конечно! Иначе он бы не был Богом, не правда ли, сынок?

Бог нас любит?

Как ты можешь спрашивать? Бог любит каждого из нас!

Почему хорошие люди, которых любит Бог, гибнут в вой­нах и насилии, бессмысленных убийствах и глупых катастрофах, почему страдают и умирают невинные умные дети, почему умер мой брат?

А теперь осторожно с голосом: нужно скрыть неуверенность.

Некоторые вещи недоступны пониманию, дитя мое. Отец наш небесный посылает величайшие беды тем, кого любит боль­ше других. Он должен быть уверен, что ты любишь Его сильнее, чем своего смертного брата... Верь и доверяй Всемогущему Бо­гу...

ДА ВЫ ЧТО, ВКОНЕЦ СВИХНУЛИСЬ? СЧИТАЕТЕ МЕ­НЯ ДЕВЯТИЛЕТНИМ ИДИОТОМ? ЛИБО ПРИЗНАЙТЕ, ЧТО БОГ НЕ БОЛЕЕ ВСЕМОГУЩ, ЧЕМ Я САМ, И БЕССИЛЕН ПРОТИВ ЗЛА, КАК МЛАДЕНЕЦ, ЛИБО ПРИЗНАЙТЕ, ЧТО ЛЮБОВЬ В ЕГО ПОНИМАНИИ ЭТО САДИСТСКАЯ НЕНА­ВИСТЬ ВЕЛИЧАЙШЕГО МАССОВОГО УБИЙЦЫ, КОГДА-ЛИБО БРАВШЕГОСЯ ЗА ТОПОР!

О'кей, говорит падре с внезапной прямотой. Я оши­баюсь, тыправ. Я предлагал тебе все удобства веры. Подобно многим другим детям, ты только что разрушил устои официаль­ной религии, мистер Правдоискатель. Ты знаешь, что ни я, ни любой другой священник не сможем ответить на эти вопросы. Теперь тебе придется строить свою собственную религию.

Зачем? говорю я. Мне не нужна религия. Я обойдусь и без нее.

И оставишь тайну нашего пребывания здесь неразре­шенной?

Оставить ее неразрешенной, обратился я уже к Дикки, означало бы признать, что есть нечто, до чего я не в силах додуматься. А я был уверен, что, если я достаточно сильно захо­чу, не останется ничего, что было бы недоступно моему понима­нию. Для неофитов это стало бы первым принципом моей ре­лигии.

Я вернулся к своему небольшому представлению.

Это нетрудно, говорю я.Любой ребенок может пред­ложить что-нибудь получше, чем мир в виде бойни и Бог с ножа­ми в руках.

За это придется платить, предупреждает священник.Создай свою теологию, и станешь непохожим на всех осталь­ных...

Так это не цена,насмехаюсь я,а награда! Кроме того, никто ведь на самом деле не верит в Бессильного Бога или Бога-Убийцу? Это будет легко.

Мой внутренний падре снисходительно улыбается в ответ и исчезает.

Дикки наблюдал, поглощенный моим лицедейством.

Как только он исчезает, сказал я, я начинаю нервни­чать. Не был ли я чересчур несдержанным и эмоциональным во время этой вспышки? В течение следующих десяти лет, осторож­но и спокойно, я вновь собрал все воедино, без всяких курсивов и восклицательных знаков. Понадобилось действительно очень много времени, но основание было заложено. Благодаря моему брату я вновь создал Бога. Теперь я хочу, Дикки, чтобы ты пока­зал мне, в чем я неправ.

Он кивнул, изъявляя желание стать частичным творцом само­дельной религии.

Представь себе, что существует некий Всемогущий Бог, который видит смертных и их заботы на Земле, медленно про­изнес я.

Он кивнул.

Тогда, Дикки, Бог должен нести ответственность за все катастрофы, трагедии, насилие и смерть, осаждающие челове­чество.

Он протестующе поднял руку.

Бог не может нести ответственность только потому, что Он все это видит.

Подумай хорошенько. Он всемогущ, то есть имеет власть остановить зло, если Он этого захочет. Но Он решает не делать этого. Позволяя злу существовать, Он тем самым становится его причиной.

Он задумался над этим.

Может быть, сказал он осторожно.

Тогда, по определению, раз невинные люди продолжают страдать и умирать, всемогущий Бог не просто равнодушен. Он неописуемо жесток.

Дикки вновь поднял руку, теперь уже прося времени на раз­мышление.

Может быть...

Ты не уверен, сказал я.

Все это звучит странно, но я не могу найти ошибки.

И я тоже. Меняется ли для тебя мир при мысли о злом и жестоком Боге так же, как он меняется для меня?

Продолжай, сказал он.

Дальше. Представь, что существует некий Вселюбящий Бог, который видит нужды и бедствия всех смертных.

Это уже лучше.

Я кивнул.

Тогда этот Бог должен скорбно созерцать угнетение и убийства невинных, гибнущих миллионами, в то время как они тщетно, век за веком, молят Его о помощи. Он поднял руку.

Сейчас ты скажешь, что раз невинные люди страдают и гибнут, то наш вселюбящий Бог не в силах нам помочь.

Совершенно верно! Скажи, когда будешь готов к вопросу.

Он на минуту задумался над тем, о чем мы говорили. Затем кивнул.

— О'кей. Я готов к твоему вопросу.

Какой Бог реален, Дикки? спросил я. Жестокий или бессильный?

 

 

 

 

 

 

 

Двадцать пять

 

Теперь он задумался уже надолго, потом засмеялся и тряхнул головой.

Это не выбор! Я имею в виду: если приходится выбирать между Жестоким или Бессильным Богом, тогда зачем Он вообще нужен?

Глядя на него, я видел самого себя, каким я был много лет назад, решая ту же задачу.

Выбора нет, сказал я, потому что ни один из них не существует.

В самом начале, сказал он, не было ли какой-нибудь ошибки в вопросе?

Был ли я в его возрасте таким наблюдательным?

Хорошо! Нереальным этот выбор становится благодаря ситуации: “Представь, что существует Бог, видящий все беды Земли”. Смотри на это с любой стороны а я занимался этим многие годы, но в тот момент, когда представляешь, как Бог видит все беды и оставляет нас в беде, выбора между Жестоким и Бессильным не избежать.

Что же получается? сказал он.Бога нет?

Если принять, что пространство-время реально, что оно всегда было и всегда будет, тогда либо Бога не существует вооб­ще, либо приходится выбирать между двумя богами.

А если не принимать, что пространство-время реально?

Я поднял с земли камешек и почти горизонтально бросил вдоль склона холма. Я вспомнил время, когда я сам решил не принимать этого, просто ради интереса.

Не знаю, сказал я.

Ну перестань! Он вырвал пучок травы вместе с землей и швырнул, без всякой цели. Ты ведь знаешь!

Подумай об этом, а обсудим в следующий раз.

Не вздумай сейчас уйти, Ричард! ГДЕ МОЙ ОГНЕМЕТ?!

А знаешь, Дикки, это был бы прекрасный холм для прыж­ков с парапланом. Ветер здесь обычно с юга?

Здесь не бывает ветра, пока я не прикажу, сказал он.А сейчас, когда ты только что убил Бога, я приказываю тебе Его воскресить, иначе обещаю, что ты не уснешь!

О'кей. Но я не могу его воскресить, потому что Онэто не Он.

Он это Она?

Она это Бытие, сказал я.

Начинаем, сказал он, освобождая мне нашу сцену.

О'кей. Я отказываюсь признавать Бога, беспомощного или равнодушного ко злу. Но я не отказываюсь признать всемогущую вселюбящую реальность.

То есть ты возвращаешься к тому, с чего начал.

Нет. Слушай. Это просто. Я начертил в воздухе прямо­угольник. Это дверь, на которой написаны два слова: “Жизнь Есть”. Если ты войдешь в нее, то увидишь мир, для которого это высказывание справедливо.

Я не обязан верить, что Жизнь Есть, сказал он, полный решимости не попасться вновь на мои предположения.

Нет, не обязан. Если ты в это не веришь, или веришь, что Жизни Нет, или что Жизнь Иногда Есть Иногда Нет, или Смерть Есть, тогда мир должен быть просто таким, каким он кажется, о цели и смысле можно забыть. Мы все сами по себе, одни рождены под счастливой звездой, другие страдают всю жизнь, пока не умрут, и неважно, кто есть кто. Желаю удачи.

Я подождал, пока он постучал в те двери, открыл их и успел утратить интерес к тому, что за ними находилось.

Довольно скучно, сказал он и пригнулся, готовый к прыжку. О'кей. Допустим, Жизнь Есть.

Ты уверен?

Я готов попробовать...

Помни, что на двери написано Жизнь Есть, сказал я.Это не шутка. Если хочешь, на ней есть еще одна надпись, неви­димая: НЕ Имеет Значения, Если Вам Покажется, Что Это Не Так.

Жизнь Есть.

ХА, ДИККИ! издал я самурайский клич, и кривой меч блеснул в моей руке. ЗДЕСЬ, В ГРОБУ, ЛЕЖИТ ТЕЛО ТВО­ЕГО БРАТА! ТАК СМЕРТИ НЕ СУЩЕСТВУЕТ?

Жизнь Есть, сказал он с верой.НЕ Имеет Значения, Если Мне Кажется, Что Это Не Так.

Я накинул черный балахон, спрятал лицо под капюшоном, встал на цыпочки и глухим зловещим голосом произнес:

Я Смерть, мальчик, и я приду за тобой, когда настанет время, и ничто не может меня победить...

Я могу быть довольно зловещим: когда-то немножко упраж­нялся.

Он все еще цеплялся за истину, которую испытывал.

Жизнь Есть, сказал он.И НЕ Имеет Значения, Если Вам Покажется, Что Это Не Так.

Эй, парень,сказал я, переодевшись в свою желтую спор­тивную куртку. Ничего страшного. Ты же не думаешь, что твои туфли вечны, или вечна твоя машина, или твоя жизнь? Здра­вый смысл все изнашивается!

Жизнь Есть, сказал он.НЕ Имеет Значения, Если Вам Покажется, Что Это Не Так.

Переодевшись самим собой, я сказал:

Образы изменчивы.

Жизнь Есть, ответил он.

Это легко говорить, когда у тебя все в порядке и ты счаст­лив, Капитан, сказал я.А что бы ты сказал, если бы истекал кровью, или был тяжело болен, или переживал, что тебя бросила девушка, что жена тебя не понимает, что ты потерял работу, что жизнь кончена и ты оказался на самом ее дне?

Жизнь Есть.

Есть ли ей дело до образов, до иллюзий?

Он задумался на мгновение. Каждый вопрос мог содержать подвох.

Нет.

Знает ли Она об их существовании?

Долгое молчание.

Подскажи.

Знает ли свет о темноте? спросил я.

— Нет!

Если Жизнь Есть, значит ли это, что Она знает только саму себя?

Да?

Не пытайся гадать.

Да!

Знает ли Она о звездах?

...нет.

Знает ли Она начало и конец? спросил я. Пространс­тво и время?

Жизнь Есть. Во веки веков. Нет.

Почему простые вещи так сложны, подумал я. Есть означает Есть. Не Была, или Будет, или Была Когда-то, или Могла И Не Быть, или Могла Бы Появиться Завтра. Есть.

Знает ли Жизнь Дикки Баха?

Долгое молчание.

Она не знает мое тело.

Теплее, подумал я.

Знает ли Она... твой адрес?

Он засмеялся.

— Нет!

Знает ли Она... твою планету?

— Нет.

Знает ли Она... твое имя?

— Нет.

Как анкета.

Знает ли Жизнь тебя?

Она знает... мою жизнь, -– сказал он. Она знает мою душу.

Ты уверен?

Мне неважно, что ты говоришь. Жизнь знает мою жизнь.

Можно уничтожить твое тело? спросил я.

Конечно, можно, Ричард.

Можно ли уничтожить твою жизнь?

Невозможно! ответил он, удивленный.

Да что ты, Дикки. Говоришь, тебя невозможно убить?

Убить что? Любой может убить мой образ. Никто не может забрать мою жизнь. Он задумался на миг. Никто, если Жизнь Есть.

Ну вот, сказал я.

Что “Ну вот”? спросил он.

Урок закончен. Ты только что вернул Бога к жизни.

Всемогущего Бога? спросил он.

Жизнь всемогуща? спросил я.

В своем мире. В Реальном мире Жизнь Есть. Ничто не может уничтожить Жизнь.

А в мире образов?

Образы это образы, сказал он. Ничто не может уничтожить Жизнь.

Любит ли тебя Жизнь?

Жизнь знает меня. Я неуничтожим. И я хороший человек.

А если нет? Если Жизнь не видит образов, если Она не знает о пространстве и времени, если Жизнь видит только Жизнь и не знает Условий, может ли Она видеть, какой ты человекхороший или плохой?

Жизнь видит меня совершенным?

Что ты думаешь? сказал я. Не это ли ты называешь любовью? Я жду замечаний.

Он долго молчал, прищурив глаза и закинув голову.

Что здесь не так? спросил я.

Какое-то время он смотрел на меня так, как будто в его руке был детонатор, способный разнести на куски мою прекрасную систему, на создание которой ушла вся моя жизнь. Но я не был его единственным будущим, у него впереди была своя жизнь, а прожить с идеями, в которые не веришь, невозможно.

Скажи мне,попросил я, ощущая биение своего сердца.

Пойми меня правильно, сказал он.Я хочу сказать, что логически твоя религия, так, как ты ее изложил, может быть ис­тинной.Он мгновение подумал.Но...

— Но...?

Но какое она может иметь значение для меня как для Об­раза Человеческого Существа здесь, на Образе Земли? Твое “Есть” прекрасно, сказал он,ну и что?

 

 

 

 

 

 

 

Двадцать шесть

 

Я рассмеялся в наступившей тишине. Сколько тысяч раз я вдруг начинал чувствовать зависимость от того, что может поду­мать или решить другой человек. Как будто мой внутренний ко­рабль дал течь ниже ватерлинии и беспокойное напряжение зали­вает его, увлекая все глубже в воду, непонятным для меня обра­зом лишая меня подвижности и легкости.

Разве тебе никогда не приходило в голову это “Ну и что?”, сказал Дикки. Ты должен был об этом подумать.

Я наклонился, поднял камень и с силой швырнул его с холма. При достаточном начальном толчке, подумал я, летать может практически все.

Ты послал Шепарда, сказал я, потому что хотел уз­нать все, что знаю я.

Я его не посылал...

Я поднял еще один камешек, продолжая свое безмолвное ис­следование аэродинамики камней.

Да, сказал он.Я должен был узнать то, что знаешь ты. Я и сейчас этого хочу. Прости, если я задел тебя своим “Ну и что?”.

Я выбрал молчание, чтобы не навязывать ему свой образ мыс­лей, он же решил, что меня задел его справедливый вопрос. Как тяжело людям понимать друг друга, пока они еще не достигли согласия!

Помоги мне с этим, сказал я. Я хочу показать тебе все, чему научился. Я поделюсь с тобой, не требуя ничего взамен, потому что ты собираешься использовать эти знания иначе, чем это сделал я, и найдешь способ потом мне рассказать, как именно ты их использовал и почему. Я хочу, чтобы это произошло. Ты мне веришь?

Он кивнул.

Но я также знаю кое-что еще: Никогда Никого Не Убеж­дай. Когда ты сказал “Ну и что?”, во мне зажглась эта розовая неоновая надпись: Докажи Ему Свои Истины, Иначе Он Не По­верит В То, Что Ты Говоришь.

Нет, сказал он.Это не то, что...

Я не стараюсь рассказать и объяснить тебе все так же ясно, как знаю это сам, но запомни, что я не могу принять на себя ответственность ни за кого, кто мне неподвластен, то есть ни за кого, кроме себя.

— Но я...

Полагаться на других людей в поисках истинывсе равно что полагаться на врачей в поисках здоровья, Дикки. Пользу мы получаем только в том случае, когда они оказываются на месте и правы, когда же они отсутствуют или ошибаются, у нас не оста­ется шансов. Но если мы вместо этого всю свою жизнь учимся понимать то, что мы знаем, наше внутреннее знание всегда будет с нами, и, даже когда оно ошибается, мы можем изменить его, и в конце концов сделать его практически безошибочным.

Ричард, я...

Запомни, Капитан: причина, по которой я здесь, вовсе не стремление переубедить тебя, или обратить в свою веру, или превратить тебя в меня. Я и так потратил немало сил на то, чтобы сделать Ричарда собой. Я лидер только для самого себя. И, честно говоря, я бы чувствовал себя лучше, если бы ты перестал интересоваться мной, моими убеждениями и тем, почему я отли­чаюсь от других вариантов твоего будущего. Я должен тебе ин­формацию, и я удовлетворяю твое любопытство. Я не обязан об­ращать тебя в свою веру, которая вполне может оказаться лож­ной.

В обмен на мою проповедь я получил долгое молчание. Чест­ная сделка, подумал я, но ничего не сказал.

Он вздохнул.

Я понимаю, что ты для меня не лидер, сказал он,что ты не отвечаешь за то, что я совершу или не совершу до конца своей физической жизни или жизней в течение всей вечности. Я обязуюсь оградить тебя от всякого рода ущерба, реального или воображаемого, который может быть причинен правильным или неправильным использованием любого произнесенного тобой слова в любой ситуации в любом из вариантов будущего, который я могу избрать. Ясно?

Я отрицательно покачал головой.

Что значит нет? До тебя что, не доходит? Я НЕ СЧИТАЮ ТЕБЯ СВОИМ ЛИДЕРОМ, ИЛИ ПРОВОДНИКОМ, ИЛИ УЧИТЕЛЕМ, НЕЗАВИСИМО ОТ ТОГО...

Так не пойдет, сказал я, представь все в письменном виде.

На его лице отразилось удивление.

Что? Я сообщаю тебе, что понимаю твое нежелание быть чьим-либо лидером, а ты отвечаешь, что так не пойдет?

Я протянул ему красивый гладкий камешек для броска.

Я пошутил, сказал я.Просто раззадориваю тебя, Дик­ки. Я хочу быть уверен, что ты все понял, и не нужно мне никаких письменных обязательств.

Он не бросил камешек, а изучал его в своей руке.

О'кей, сказал он наконец.Насчет “Жизнь Есть”. Ну и что?

Что ты знаешь об арифметике? спросил я.

Что знает об арифметике любой четвероклассник? отве­тил он, понимая, что я опять к чему-то веду, и надеясь, что я не издеваюсь над ним снова.Я знаю столько же, сколько любой другой.

Это уже неплохо,сказал я.Я думаю, что Жизнь про­является в Образах так же, как числа проявляются в пространс­тве-времени. Возьмем, к примеру, число девять. Или тебе больше нравится какое-нибудь другое число?

Восемь, сказал он, на случай, если девятка вдруг ока­жется моим трюком.

Хорошо, возьмем число восемь. Мы можем написать его чернилами на бумаге, можем отлить его в бронзе, вырубить в камне, собрать в ряд восемь одуванчиков, осторожно поставить один на другой восемь додекаэдров. Сколько существует спосо­бов выразить идею восьми?

Он пожал плечами.

Миллиарды. Бесконечное число.

Но смотри, сказал я. Вот факел и вот молот. Мы также можем сжечь бумагу, расплавить бронзу, обратить камень в пыль, сдуть одуванчики, разбить додекаэдры на мелкие ку­сочки.

Я понял. Мы можем уничтожить числа.

Нет. Мы можем уничтожить только их образы в простран­стве-времени. Мы можем создавать и уничтожать только образы.

Он кивнул.

Но до начала времен, Дикки, как и в эту минуту, и тогда, когда время и пространство уже исчезнут, идея восьми существу­ет, неподвластная образам. Когда произойдет второй Большой Взрыв и все будет разнесено на мельчайшие частицы, идея вось­ми будет так же спокойно и безразлично витать в пустоте.

Безразлично?

Вот тебе топор, сказал я. Разруби идею восьми так, чтобы она перестала существовать. Время не ограничено. Позови меня, когда закончишь.

Он засмеялся.

Я же не могу рубить идеи, Ричард!

И я тоже.

Выходит, мое тело выражает мою истинную суть не лучше, чем написанное число выражает идею восьми.

Я кивнул.

По-моему, ты слишком меня опережаешь. Не торопись.

Он замолчал.

Какие еще есть числа?спросил я, заинтересовавшись на миг, хочу ли я, чтобы он верил моим картинкам.

Мне все равно, верит он или нет, подумал я. Я хочу только, чтобы он понял.

Семь?

Сколько чисел восемь существует в арифметике?

Он секунду подумал.

Одно.

Вот именно. Идея каждого числа уникальна, другой такой же идеи не существует. Весь Принцип Чисел основывается на этой восьмерке, без которой он бы тотчас распался.

Да ладно...

Ты думаешь иначе? Хорошо, допустим, нам удалось унич­тожить число восемь. А теперь быстро: сколько будет четыре плюс четыре? Шесть плюс два? Десять минус два?

Ох, сказал он.

Наконец до тебя дошло. Бесконечное количество чисел, и каждое из них отлично от всех остальных, каждое так же важно для Принципа, как Принцип важен для него.

Принцип нуждается в каждом из чисел! сказал он. Я никогда об этом не думал.

У тебя все впереди, сказал я.Реальная, неразрушимая жизнь вне образови в то же время любое число может быть по желанию выражено в любом из бесчисленных иллюзорных миров.

Каким образом мы меняемся? спросил он. Откуда приходит вера? Каким образом мы в одночасье забываем все ис­тинное и превращаемся в бессловесных младенцев?

Я закусил губу.

Не знаю.

Что? Ты создал картинку, в которой не хватает одного фрагмента?

Я знаю, мы вольны верить в любой тип пространства жиз­ни, сказал я. Я знаю, что мы можем сделать ее занятным уроком и приобрести силу вспомнить, кто мы есть. Как мы забы­ваем? Добро пожаловать в пространство-время, при входе проверьте память? Происходит что-то непонятное, стирающее на­шу память во время прыжка из одного мира в другой.

Он улыбнулся при виде моей озадаченности странная улыбка, которую я не понял, и секунду спустя кивнул.

Ладно, я могу обойтись без этой недостающей детали,сказал он.Что-то Происходит. Мы забываем. Поехали дальше.

Как бы то ни было, попав в пространство-время, сказал я, мы вольны верить, что мы существуем независимо и сами по себе, и утверждать, что Принцип Чисел нонсенс.

Он кивнул, собирая все вместе.

Принцип не замечает пространства-времени, сказал я,потому что пространство-время не существует. Таким обра­зом, Принцип не слышит ни страстной молитвы, ни злобных проклятий, и для него не существует таких вещей, как святотатс­тво или ересь, или богохульство, или безбожие, или непочтитель­ность, или отвращение. Принцип не строит храмов, не нанимает миссионеров и не затевает войн. Он не обращает внимания, когда символы его чисел распинают друг друга на крестах, рубят на куски и превращают в пепел.

Ему все равно, неохотно повторил он.

Твоя мама о тебе заботится? спросил я.

Она меня любит!

Знала ли она и волновалась ли она, что, когда ты последний раз играл в “воров и полицейских”, тебя убивали по меньшей мере раз десять в час?

Х-м-м.

То же и с Принципом, сказал я.Он не замечает игр, которые так важны для нас. Можешь проверить. Повернись так, чтобы стоять спиной к Бесконечному Принципу Чисел, Бессмер­тной Реальности Числового Бытия.

Он переместился, немного повернувшись влево.

Громко скажи: Я ненавижу Принцип Чисел!

Я ненавижу Принцип Чисел, произнес он без особой убежденности.

Теперь попробуй так,сказал я.Мерзкий глупый Прин­цип Чисел ест искусственный сахар, рафинированное масло и красное мясо!

Он засмеялся.

А вот с этим осторожнее, Капитан. Нам нужно набраться смелости, чтобы выкрикнуть это, иначе, если мы окажемся неправы, нас могут изжарить живьем: ГНИЛОЙ ЛЖИВЫЙ НИКО­МУ НЕ НУЖНЫЙ... МЕРЗКИЙ ТАК НАЗЫВАЕМЫЙ ПРИН­ЦИП ЧИСЕЛ ГЛУПЕЕ НАВОЗНОЙ МУХИ! ОН ДАЖЕ НЕ В СОСТОЯНИИ ПОРАЗИТЬ НАС МОЛНИЕЙ В ДОКАЗАТЕЛЬ­СТВО СВОЕГО ВШИВОГО СУЩЕСТВОВАНИЯ!

Он сбился на слове “мерзкий” и дальше все выдумал сам, но закончил довольно энергичной бранью, которой Принципу впол­не хватило бы, чтобы нас поджарить, если бы ему было до этого дело. Ничего не случилось.

Значит, мы можем игнорировать Принцип, можем его не­навидеть, бранить, восставать против него, сказал я,и даже издеваться над ним. В ответ ни малейшего признака Грома Небесного. В чем же дело?

Он надолго задумался над этим.

Почему Принцип проявляет безразличие? спросил я.

Потому что он не прислушивается, сказал он наконец.

То есть мы можем проклинать его безнаказанно?

Да, сказал он.

Неправильно.

Почему? Он ведь не слушает!

Он не слушает, Дикки, сказал я, но слушаем мы! Когда мы поворачиваемся к нему спиной, что происходит с на­шей арифметикой?

Ничего не складывается?

Ничего. Каждый раз ответы получаются разными, бизнес и наука гибнут в путанице. Стоит нам отбросить Принцип, как от этого начинаем страдать мы сами, вовсе не Он.

Веселенькие дела! * — сказал он.

* Англ. Holy cow.

Но вернись к Принципу, и в тот же миг все заработает опять. Ему не нужна апология Он бы ее не услышал, даже если бы мы кричали. Никому не посылается никаких испытаний, нет никакой кары, нет Грома Небесного. Возвращение к Принципу внезапно вносит порядок во все наши подсчеты, ибо даже в играх иллюзорного мира он сохраняет свою реальность.

Интересно, сказал он, не столько веря, сколько следя за ходом моей мысли.

Наконец-то я тебя поймал, Дикки. Теперь давай вместо Принципа Чисел подставим Принцип Жизни.

Жизнь Есть, сказал он.

Чистая жизнь, чистая любовь, знание своей чистой приро­ды. Допустим, что каждый из нас совершенное и уникальное выражение этого Принципа, что мы существуем вне пространс­тва-времени, что мы бессмертны, вечны, неуничтожимы.

Допустим. Что дальше?

Значит, мы вольны делать все, что хотим, исключая две вещи: мы не можем создавать реальность и не можем ее уничто­жить.

А что мы можем делать?

Чудесное Ничего во всех его драгоценных формах. Когда мы приходим в фирму “Жизнь Напрокат”, что мы ожидаем полу­чить? Мы можем перепробовать неограниченное число иллюзор­ных миров, можем арендовать рождения и смерти, трагедию и радость, мир, катастрофы, насилие, благородство, жестокость, рай, ад, можем взять домой убеждения и насладиться каждой их мучительной невыносимой радостной восхитительной микрос­копической деталью. Но до начала времени и после его конца Жизнь Есть и Мы Есть. Единственное, что нас больше всего пугает, как раз и невозможно; мы не можем умереть, нас нельзя уничтожить. Жизнь Есть. Мы Есть.

Мы Есть, сказал он равнодушно. Ну и что?

Скажи мне сам, Дикки. В чем разница между жертвами обстоятельств, попавшими в жизни, о которых они не просили, и хозяевами выбора, способными изменять жизнь по своему же­ланию?

Жертвы беспомощны, сказал он. Хозяева нет.

Я кивнул.

Вот тебе и “Ну и что?”.

 

 

 

 

 

 

 

Двадцать семь

 

Он дал мне шанс высказаться, он задумался над этим, и мне пришло в голову, что на некоторое время стоит оставить его од­ного.

Я посмотрел на пейзаж, стараясь представить, как все это бу­дет выглядеть, когда я вернусь сюда снова.

До следующего раза, прошептал я.

А ты хозяин? спросил он.

Конечно же, да! И я, и ты, и все остальные. Но мы забываем об этом.

Как они это делают? спросил он.

Как кто делает что?

Как хозяева изменяют свои жизни по желанию?

Этот вопрос заставил меня улыбнуться.

Инструменты.

— Что?

Еще одно различие между хозяевами и жертвами состоит в том, что жертвы не умеют пользоваться Инструментами, тогда как хозяева используют их постоянно.

Электродрели? Бензопилы? он тонул, явно нуждаясь в помощи.

Хороший учитель оставил бы его искать ответ самостоятель­но, но я слишком болтлив, чтобы быть хорошим учителем.

Нет. Выбор. Волшебный резец, при помощи которого жизнь обретает форму. Но если мы боимся выбрать что-нибудь иное, чем то, что уже имеем, какая от него польза? Можно с таким же успехом оставить его лежать завернутым в коробке, не читая инструкцию.

Кто боится его применять? спросил он. Что в нем такого страшного?

Он делает нас другими!

Да ладно...

Хорошо, откажись от выбора, сказал я. Всю жизнь делай только то, что делают другие. Как это будет выглядеть?

Я иду в школу.

Да. И?

Я получаю образование.

— Да. И?

Я устраиваюсь на работу.

— Да. И?

Я женюсь.

— Да. И?

У меня появляются дети.

Да. И?

Я помогаю им делать уроки.

Да. И?

Я выхожу на пенсию.

— Да. И?

Я умираю.

Подумай, какими будут твои последние слова.

Он подумал.

“Ну и что?”

Хоть ты и делаешь все, чего от тебя ожидают другие: ве­дешь себя, как подобает законопослушному гражданину, идеаль­ному мужу и отцу, голосуешь на выборах, принимаешь участие в благотворительности, любишь животных. Ты живешь так, как от тебя требуют, и умираешь с вопросом “Ну и что?”.

— Хм.

Потому в твоей жизни не было выбора, Дикки! Ты никогда не хотел что-либо изменить, никогда не искал то, что на самом деле любил, поэтому никогда этого не имел, ты никогда не бро­сался очертя голову в мир, который значил для тебя больше все­го, никогда не сражался с драконами, боясь, что они тебя съедят, никогда не взбирался по скалам, изо всех сил удерживаясь над тысячефутовой пропастью разрушения, потому что это была твоя жизнь и ты должен был ее сохранить! Выбор, Дикки! Выбери то, что любишь, и преследуй это на максимальной скорости, и ятвое будущее обещаю, что ты никогда не умрешь со словами “Ну и что?”!

Он посмотрел на меня искоса.

Ты что, пытаешься меня убедить?

Я пытаюсь, сказал я, уберечь тебя от Плавания По Течению. Я в долгу перед тобой.

Что из этого, если я научусь делать свой выбор, независимо от мнения других, и это приведет мой корабль на рифы. Спасет ли меня твой волшебный меч?

Я вздохнул.

Дикки, когда это безопасность стала твоим основным стремлением? Бегство от безопасности вот единственный способ превратить твои последние слова из “Ну и что?” в ДА!

Старый платан, сказал он.

Что-что?

...на переднем дворе. Он такой надежный и такой неизмен­ный. Когда я чем-то напуган, я все готов отдать, чтобы стать этим деревом. Когда нет, то мне кажется, что я никогда бы не вынес такой скучной жизни.

Он до сих пор растет на том же месте, подумал я, только теперь он гораздо больше, чем тот платан, который ты знаешь,прошло ведь уже полвека, и все это время его корни уходили в землю глубже и глубже.

Отказ от безопасности не означает саморазрушение,сказал я. Никто не садится в боевой самолет, вначале не нау­чившись летать на учебном. Маленькие решения, незначитель­ные приключения до того, как перейти к важным. Но в один прек­расный день ты обнаружишь себя в летящей с диким ревом на огромной скорости машине, земля встает в пятидесяти футах под тобой отвесным зеленым пятном, а на пилонах подвешено шесть ракет, и в тот момент ты вспомнишь: это мой выбор! Я построил эту жизнь! Я хотел ее больше всего на свете, я полз, я шел, я бежал к ней, и вот она здесь!

Даже не знаю, сказал он. А мне придется рисковать жизнью?

А как же! При каждом выборе ты рискуешь жизнью, в которой ты выбирал, при каждом решении ты с ней расстаешься. Естественно, альтернативный Дикки в альтернативном мире про­должает жить той жизнью, которую ты не выбирал, но это уже его выбор, а не твой. В школе, бизнесе, браке если тебе небез­различно, какими будут твои последние слова, доверяй только тому, что знаешь сам, и смело иди к своей надежде.

И если я ошибусь, сказал он, то я умру.

Если ты ищешь безопасности, то ты ошибся ареной. Един­ственная безопасностьв словах Жизнь Есть, и только это име­ет значение. Абсолютное, неизменное, совершенное. Но Безопас­ность среди Образов? Даже твой платан когда-нибудь обратится в пыль.

Он заскрежетал зубами, на лице паника морщин.

Меня рассмешил его вид.

Когда дерево рассыплется, исчезнет только символ, а не его душа. Разрушается только тело, а не тот, кто придал ему форму.

Может быть, моей душе и нравятся перемены, сказал он, но мое тело их ненавидит.

Я вспомнил. Зимнее утро. Под одеялами так тепло и уютно, но вот в шесть тридцать раздается: “БОББИ! ДИККИ! ПОДЪЕМ! СОБИРАЙТЕСЬ В ШКОЛУ!”, и я борюсь со сном, поклявшись, что, когда стану взрослым, никогда не буду вылезать из кровати раньше полудня. То же самое и в ВВС: вой сирены, проникающий сквозь мою подушку в два часа ночи, ХОНГА-ХОНГА-ХОНГА и я каким-то образом должен проснуться? и лететь? на самолете? в темноте?! Тело: Невозможно! Дух: Выполняй!

Тело ненавидит перемены, согласно кивнул я. Но взгляни на свое тело день ото дня оно становится немножко выше, немножко другим; Дикки, обреченный на взросление, превращается в Ричарда. Нет более полного разрушения тела, чем это превращение, Капитан. Не остается ни следов, ни гроба, ни даже пепла для оплакивания.

Помоги мне, сказал он. Мне нужны все Инструмен­ты, которые я могу получить.

Они уже в твоих руках. Что ты можешь сказать любому из Образов?

Жизнь Есть.

— И?

И что? спросил он.

Я подсказал.

Выбор.

И я могу менять Образы.

В конкретных пределах?

Пределы! сказал он. Если я захочу, то перестану дышать! Где же твои пределы?

Я пожал плечами.

Когда Хозяевам не нравится положение вещей, Ричард, почему они просто не перестают дышать? Когда они сталкивают­ся с действительно серьезной проблемой, почему бы им просто не покинуть этот мир Образов и не отправиться домой?

— Зачем покидать мир, если можно его изменить? Заяви Жизнь Есть прямо в лицо образам, достань волшебный Выбор и после приличного интервала времени, заполненного твоим тру­дом, мир изменится.

Всегда?

Как правило.

Он выглядел раздосадованным.

Как правило? Ты даешь мне магическую формулу, и вся твоя гарантия в том, что как правило, она действует?

Когда не действует она, есть Принцип Совпадений.

Принцип совпадений, повторил он.

Допустим, ты делаешь некий жизнеутверждающий выбор в этом мире Образов. Ты решаешь, что эти изменения должны произойти.

Он кивнул.

Ты провозглашаешь Жизнь Есть, зная, что это так, и ста­раешься изо всех сил изменить то, что задумал.

Он снова кивнул.

Но ничего не меняется, сказал я.

Как раз об этом я и хотел спросить.

Вот что ты делаешь: ты продолжаешь работать в ожидании некого совпадения. Нужно быть очень внимательным, потому что оно обычно появляется хорошо замаскированным.

Он кивнул.

И потом ты следуешь за ним!

На лице Дикки ничего не отразилось.

Хорошо бы какой-нибудь пример, сказал он.

Пример.

Мы хотим пройти сквозь эту кирпичную стену, потому что она ограничивает нашу жизнь миром Образов, а мы решили это изменить.

Он кивнул.

Мы работаем как угорелые, чтобы добиться этих измене­ний, но наша стена по-прежнему остается кирпичной и становит­ся все крепче и крепче. Мы уже проверили: нет ни потайных дверей, ни лестницы, ни лопаты, чтобы сделать подкоп... только твердый кирпич.

Он согласился.

Твердый кирпич.

Тогда нужно остановиться и прислушаться. Не доносится ли приглушенный звук какого-то двигателя позади нас? Не забыл ли оператор заглушить свой бульдозер, уходя на обед, и не вклю­чилась ли у того случайно первая скорость? И не ползет ли он по счастливому совпадению как раз в направлении нашей стены?

Этот принцип когда-нибудь тебе помогал?

Когда-нибудь? Да все основные события моей жизни так или иначе связаны с ним.

— О... насмешливо произнес он. Расскажи хотя бы об одном.

Помнишь, как ты ездил в аэропорт на велосипеде и, вце­пившись в сетку, висел на заборе с табличкой “Посторонним вход воспрещен”?

Он кивнул.

Тысячу раз.

И как мечтал о полетах, рисовал самолеты, строил их мо­дели и писал о них в своих сочинениях, говоря себе, что однажды станешь летчиком?

Он широко раскрыл глаза. Старик все помнит.

Полеты были кирпичной стеной, сказал я. Когда я хотел научиться летать, ничего не получалось. Не было ни денег заплатить за летное обучение, ни друзей с самолетами, ни сказоч­ных фей, ни понимания в семье. Отец ненавидел самолеты. Я закончил школу и поступил в колледж. Кроме курсов химии, ана­литической геометрии, ихтиологии и литературы, там был еще один курс, изменивший мою жизнь: стрельба из лука.

Луки и стрелы?

Каждый должен был посещать хоть один курс по физподготовке. Стрельба из лука была среди них самым легким.

Он кивнул.

Однажды утром, в понедельник, наша группа из двадцати человек, как обычно, выстроилась в шеренгу перед мишенями. Рядом со мной случайно оказался старшекурсник, получавший уже чуть ли не самый последний зачет. Мы стояли рядом и пус­кали стрелы в соломенные мишени, когда случайно над нашими головами пролетел легкий самолет в направлении аэропорта Лонг-Бич. Вместо того чтобы выстрелить, Боб Кич опустил лук и смотрел вверх, на этот самолет. Один этот взгляд и вся моя жизнь изменилась.

Оттого, что он посмотрел вверх?

В Лонг-Бич на самолеты не обращают внимания. Они там так же обычны, как ласточки над крышами. Этот парень, который поднял голову, чтобы взглянуть на самолет, должно быть, имел к ним какое-то отношение. Опережая судьбу и здравый смысл, я заговорил с ним: “Боб, могу спорить, что ты летный инструк­тор и тебе нужен кто-то, кто будет мыть и полировать твой само­лет в обмен на летные уроки”.

Он сказал “Да”, предположил Дикки.

Нет. Он удивленно посмотрел на меня и сказал: Откуда ты знаешь?

— Да брось, — недоверчиво сказал Дикки. — Как такое могло случиться? Для этого не было причины.

— Причина на самом деле была. Боб Кич только что получил свой временный сертификат летного инструктора, а для того, чтобы получить полноценный, постоянный Сертификат Инструктора, ему нужно было обучить еще пять человек. Вот и причина.

— Но как ты узнал, что ему нужны ученики?

— Интуиция? Надежда? Везение, считал я тогда. За полгода Боб научил меня летать. Я бросил колледж, ушел в Военно-Воздушные Силы, и вся моя последующая жизнь оказалась связанной с небом. Принцип Совпадений устроил мою судьбу, но я догадался о его существовании только двадцать лет спустя.

— Как он действует?

— Подобное притягивает подобное. Ты будешь удивляться этому всю свою жизнь. Выбери любовь и работай, чтобы претворить ее в жизнь, и каким-то образом что-то произлойдет — что-то, чего ты не планировал, придет, чтобы совместить подобное с подобным, дать тебе свободу и... направить тебя к твоей следующей кирпичной стене.

— Моя следующая стена! СЛЕДУЮЩАЯ СТЕНА?!

— Это не так уж страшно. Нам не нужно прилагать усилий, чтобы оказаться в наихудшем положении, которое только можно представить, — как только мы забываем наше волшебство, это происходит само по себе. Но вопрос не в том, как попасть в беду, а в том, как из нее выбраться. Смысл игры — помнить, кто мы на самом деле, и применять наши инструменты. Как научиться, не имея практики?

Он сомневался.

— Не знаю...

Нужно ли ему беспроблемное будущее, подумал я. Зачем он выбрал пространство-время, если ему не нужны проблемы?

— Мысленный эксперимент, — сказал я. — Представь, что в твоем мире нет ничего, что ты хотел бы изменить. И не осталось уже ничего, что можно было бы улучшить.

Он задумался на мгновение.

— Ура! — закричал он. — Это прекрасно!

— О'кей, — сказал я. — Теперь представь, что проходит месяц. Два. Год. Два года. Три. Ну и каково это?

— Мне хочется чего-то нового. Я хочу заняться чем-нибудь другим.

— Вот тебе и причина, по которой существует Мир Образов.

— Мы любим узнавать новое?

— Мы любим припоминать то, что уже знаем. Когда ты слушаешь свою любимую мелодию, или смотришь снова свой любимый фильм, или перечитываешь любимый рассказ, ты ведь заранее знаешь, как это прозвучит, как будет выглядеть и чем закончится? Удовольствие в том, чтобы переживать это еще и еще, столько раз, сколько тебе захочется. То же происходит с нашими силами. Сначала мы просто смутно что-то помним и несмело пробуем Выбор, Принцип Совпадений, Наши Мысли Воплощаются В Нашу Жизнь, Подобное Притягивает Подобное; мы экспериментируем с Законом Изменения Образов, стараясь отразить во внешнем наш внутренний мир.

— Ужасно.

— И когда он меняется — один раз, три раза, десять, — мы становимся смелее и увереннее — Инструменты действуют! Со временем мы начинаем доверять им полностью, вспоминаем все, что должны знать, и можем менять Образы так, как нам этого захочется, и переживать новые приключения по новым правилам.

— Расскажи мне о других Инструментах, — сказал он.

— Сколько их тебе надо? Наши сердца полны космических законов. Достаточно понять и уметь использовать хотя бы некоторые из них, и ничто уже не сможет тебе помешать стать тем, кем ты хочешь.

— Именно поэтому я и разговариваю сейчас с тобой! Я не знаю, кем я хочу стать!

Я нахмурился в тишине перед неразрешимой загадкой.

— А это, — сказал я, — уже серьезная помеха.

 

 

 

 

 

 

 

Двадцать восемь

 

Это происходит с каждым, подумал я. Однажды мы отклады­ваем в сторону все, что знаем, и покидаем известное и знакомое. Это нелегко, но где-то внутри мы смутно чувствуем, что расста­вание с безопасностью это единственный верный путь.

Сколько раз это случается в нашей жизни?

Мы у бегаем от безопасности семьи к незнакомцам на детскую площадку. Бежим от безопасности друзей из соседних домов в бурлящий котел школы. От безопасности сидения за партой в ужас ответа у доски. От нерушимой тверди вышки в бассейнев прыжок два с половиной оборота. От простой легкости английс­кого в глубины немецких умляутов. От тепла зависимостив ледяной холод самостоятельности. Из кокона обучения в водоворот бизнеса. От земной тверди к прекрасному риску полета. От определенности холостяцкой жизни к изменчивой вере брака. От привычного уюта жизни в зловещее приключе­ние смерти. Каждый шаг каждой достойной жизни это бегство из безопасности во тьму, и доверять можно только тому, что мы сами считаем истинным.

Откуда я все это знаю, удивился я, где я этому научился? Нет времени для сна, нет под рукой Дикки, который мог бы услышать мои ответы, но через миг... я знал!

 

 

 

 

 

 

 

Двадцать девять

 

Еще прежде, чем я понял, что дом это нечто знакомое и любимое, я чувствовал это где-то глубоко внутри, словно спря­танный под словами магнит. Когда я ушел из ВВС, ближайшее место, где я чувствовал себя дома, находилось в Лонг-Бич, Калифорния.

Туда я и переехал, и устроился на работу недалеко от дома в отделе публикаций авиакомпании “Дуглас Эйркрафт”. Эта рабо­та составление руководств пилотам DC-8 и С-124 — совмеща­ла в себе и печатную машинку, и самолеты. Чего еще желать?

Здание отдела публикаций именовалось А-23 акры поме­щений под высокой крышей, гигантский стальной остров, круто вздымающийся из моря автостоянок, обнесенного милями сталь­ного забора.

Войти в двери, отметить карточку учета рабочего времени, повернуться, и взору открывается обширная, уходящая за гори­зонт равнина чертежных столов инженеров, а также однотонный узор белых рубашек, слегка окрашенных в зеленоватый оттенок из-за света флюоресцентных ламп под потолком.

На этих столах рождались чертежи для авиационных руко­водств, слова же к ним должны были придумывать мы. Выслу­шать подробное объяснение инженера-проектировщика о том, что, к примеру, происходит при полном включении всех секторов газа, представить себе все, что она имеет в виду, и передать это пилоту так, чтобы он мог это прочесть и понять.

Нас предупредили, что понимание пилотов находится на уровне восьмого класса, но излишне напрягать его не стоит. Как можно меньше слогов. Короткие предложения. Четко составлен­ные инструкции.

Взять, к примеру, “Порядок повторного захода на посадку” для С-124. В “Наставлении пилоту” было написано, что, если командир корабля принимает решение о повторном заходе на посадку, он должен отдать бортинженеру команду “Включить нагрузку!”, по которой тот передвигает до отказа все сектора га­за, переводя двигатели на взлетную, то есть максимальную, мощ­ность.

Через некоторое время, после того как самолет снова перехо­дит к набору высоты, командир отдает следующую команду: “Убрать шасси”, и второй пилот должен поднять рычаг уборки шасси, чтобы, убрав шасси, увеличить скорость набора высоты.

В один прекрасный день случилось так, что С-124 вышел на посадку ниже глиссады, и пилот принял решение о повторном заходе.

Включить нагрузку!* скомандовал он в соответствии с нашим “Наставлением”. Бортинженер, приготовившийся к по­садке, решил, что самолет находится уже в дюйме от ВПП, и, когда он услышал “Убрать нагрузку!**, он ее и у брал, передви­нув все сектора газа на холостой ход.

* Англ. Takeoff Power! **Англ. Take Off Power!

Таким образом, один из самых больших в мире самолетов грохнулся на землю в полумиле от аэродрома и еще добрую ми­нуту скользил по рисовому полю, теряя части, пока его тупой нос не оказался на первых дюймах ВПП.

Последовавшее за этим резкое недовольство ВВС США дока­тилось до директора отдела публикаций компании “Дуглас Эйркрафт” в А-23. Мы поспешно изменили команду “Включить наг­рузку” на “Максимальная нагрузка” и лишний раз убедились, насколько важно тщательно продумать все последствия любого выбираемого нами слова.

Ответственное дело составление технических текстов.

Большинство из нас, кто писал наставления, сами когда-то были военными пилотами до того, как превратиться в перепис­чиков Святого Писания. Мы могли общаться непосредственно с конструктором и выражать сложные понятия словами, доступны­ми всем и каждому. Не просто ответственная работа, а полезное и важное дело всей жизни.

После нескольких месяцев, проведенных там, я, однако, начал испытывать смутное беспокойство. Время от времени редакторы критиковали мой синтаксис, полагая, наверное, что они лучше знают, где, должны, стоять, запятые.

Остынь, Ричард, остынь, советовали мне коллеги по работе из-за своих печатных машинок. Это просто запятая, мы же не пишем здесь Великий Американский Роман. “Дуглас” пла­тит хорошие деньги, и с работы тебя никто не выкинет. Лучше благодари Бога и не комментируй, пожалуйста, знание пункту­ации наших редакторов.

Я с трудом пытался приспособиться. К чему эта сухая стерня под моими ногами, когда вон там, за воротами, свежий мягкий зеленый клевер? Кто бы изводил меня запятыми, если бы я писал для себя? Я, бы, ставил, запятые, только, там где счел, бы, нужным их по,ста,вит,ь,!

Медленно вырастала давняя проблема: у меня было сердце примадонны и тело быка.

Я ухожу из “Дугласа”, сообщил я однажды за ланчем на стоянке, сидя на переднем крыле своей развалюхи, сменившей трех хозяев. Я собираюсь немного поработать на самого себя. У меня есть несколько рассказов, которые вряд ли будут напеча­таны в Техническом Описании 1-C-124G-1, как бы я ни расстав­лял в них запятые.

Конечно, сказал Билл Коффин, хрустя картофельным чипсом рядом со мной.Мы все уходим из “Дуглас Эйкрафт”. Зак ждет перевода в “Юнайтед Эйрлайнз” в следующем месяце и через год станет капитаном; Уилли Пирсон запатентовал какое-то автоматическое устройство и скоро станет богатым человеком; Марта Дайерс снова отослала свою повесть, и в этот раз ее непременно напечатают и она станет бестселлером. Он порылся в своей сумке. У меня тут всего слишком много. Хочешь чипсов?

Спасибо.

Может быть, это и правда, что свободной коммерцией можно что-то заработать, как все кругом утверждают. Но заметь, Ричард, пока еще никто даже не высунулся за пределы этого за­бора. Работа в “Дугласе”, может, и не так романтична, как, ска­жем плавание в открытом море на 48-футовом траулере, но зна­ешь, “Дуглас” это то, что принято называть безопасностью.

Я кивнул.

Знаешь, что я имею в виду, говоря о безопасности? Это отнюдь не самая тяжелая в мире работа, и, между нами, нам здесь платят больше, чем кому-либо за гораздо более тяжелую работу. И пока Америка будет нуждаться в пассажирских, а ВВС в транспортных самолетах, нам с тобой увольнение не грозит.

Да уж... Я надкусил край картофельного чипса, больше из вежливости, чем от голода.

Ты со мной согласен, но все-таки хочешь смыться, так?

Я не ответил.

Ты что, действительно надеешься что-нибудь заработать своими рассказами? Сколько их тебе нужно будет продать, чтобы получить то, что тебе платят здесь?

Много, сказал я.

Он пожал плечами.

Пиши рассказы в свое удовольствие, а деньги зарабатывай в “Дугласе”, и тогда, если рассказы не будут покупать, ты, по крайней мере, не умрешь с голоду. А если их начнут печатать, можешь уволиться в любой момент.

Прозвучала сирена конец обеденного перерыва, и Билл смахнул остатки своих чипсов на землю моряцкая забота о чайках.

Ты все еще мальчишка, ты никого не слушаешь и все сде­лаешь по-своему, сказал он. Но придет время, когда ты с тоской вспомнишь А-23 и замечания редакторов по поводу запя­тых. Он указал в другой конец стоянки. Посмотри туда. Ставлю дайм*, что однажды ты будешь стоять на улице перед этими воротами и вспоминать, что такое безопасность.

* 10-центовая монета.

Нет! подумал я. Не говорите мне, что моя безопасность может зависеть от кого-то еще, кроме меня! Скажите, что я за все отве­чаю. Скажите, что безопасность это то, что я получаю в обмен на мои знания, опыт и любовь, которые даю миру. Скажите, что безопасность вырастает из идеи, которой посвятили время и за­боту. Я требую этого во имя своей истины, независимо от того, сколько солидных чеков может мне выдать бухгалтерия “Дуглас Эйркрафт”. Боже, подумал я, я прошу у тебя не работу, а идеи, и позволь мне убраться отсюда вместе с ними!

Я засмеялся, отряхнул крошки и соскочил с крыла.

Может быть, ты и прав, Уилли. Однажды я буду стоять за этими воротами.

На следующий день я подал заявление и уже к концу месяца стал свободным писателем на пути к голоду.

 

 

Двадцать лет спустя, почти в тот же самый день, оказавшись в Лос-Анджелесе, я поехал на юг по Сан-Диего-фривэй, увидел знакомый дорожный знак, повинуясь внутреннему импульсу, свернул на север, вверх по Хоторн-бульвар, затем немного к востоку.

Каким образом тело запоминает движения? Поворот налево, еще один, теперь вверх по этой авеню, усаженной эвкалиптами.

Был почти полдень, ярко светило солнце, когда я добрался до места. Естественно, сверкающая проволочная изгородь все так же окружала необозримую площадь стоянки, стальная громада здания все так же уходила ввысь, даже выше, чем я помнил. Я остановился у ворот, вышел из машины с гулко бьющимся серд­цем. То, что я увидел, меня поразило.

На стоянке сквозь трещины поблекшего асфальта пробивался бурьян, и на все три тысячи мест не было ни одной машины.

Ворота были обвязаны цепями, замкнутыми массивными на­весными замками.

Тяжелые времена для свободных писателей, вспомнил я. Но и для больших авиастроительных компаний они тоже бывают тяжелыми.

Вдалеке на стоянке мерцал призрак Билла Коффина, выиграв­шего, наконец, свое пари. Я стоял один здесь, перед воротами и вспоминал, что значит “безопасность”, глядя сквозь сетку на то, что некогда ее воплощало.

Я бросил сквозь сетку дайм старине Биллу и, постояв в тиши­не, поехал, назад гадая где, он, сейчас.

 

 

 

 

 

 

 

Тридцать

 

— Мир гибнет в войнах и терроризме, произнес ком­ментатор, как только загорелся экран телевизора.Сегодня мы, к сожалению, вынуждены констатировать, что повсюду смерть и голод, засухи, наводнения и чума, эпидемии и безработица, море умирает а вместе с ним и наше будущее климат меняется леса горят и ненависть в обществе достигла апогея имущие против неимущих, правильные против всяческих хиппи, экономические спады и озонные дыры и парниковый эффект и флорофлюорокарбоны, многие виды животных вымирают извините вымерли, кру­гом наркотики, образование мертво, города рушатся, планета пе­ренаселена и преступность завладела улицами и целые страны приходят к банкротству, воздух загрязняется ядовитыми выбро­сами, а землярадиоактивными, идут кислотные дожди, неуро­жаи зерновых, пожары и грязевые сели, извержения вулканов и ураганы и цунами и торнадо и землетрясения разливы нефти и неблагоприятная радиационная обстановка все, как, по словам многих, предсказано в Книге Настороженности, а кроме того, к Земле приближается огромный астероид, в случае столкновения с которым все живое на планете будет уничтожено.

Может, переключим на другой канал? спросил я.

Этот еще получше остальных, сказала Лесли.

Дикки малодушничал внутри.

Мы все умрем.

Говорят, что так.

Я наблюдал за Армагеддоном на экране.

И тебе никогда не бывает от этого плохо? спросил он.Ты никогда не срываешься, не впадаешь в депрессию?

Какая от этого польза? Чего ради мне впадать в депрессию?

От того, что ты видишь! От того, что ты слышишь! Они говорят о конце света! Разве это шутки?

Нет, сказал я ему.Все даже гораздо хуженастоль­ко, что они не смогут даже рассказать об этом за тридцать минут.

Тогда надежды нет! Что же ты здесь делаешь?

Нет надежды? Конечно, ее нет, Капитан! Нет надежды на то, что завтра вещи останутся такими, какими они были вчера. Нет надежды, что существует что-либо, кроме реальности, спо­собное длиться вечно, а реальность это не пространство и не время. Мы называем это место Землей, хотя его настоящее имя Изменение. Люди, нуждающиеся в надежде, либо не выбира­ют Землю, либо не принимают всерьез здешние игры.

Рассказывая ему все это, я почувствовал себя бывалым плане­тарным туристом, потом понял, что так оно и есть на самом деле.

Но эти новости, по телевизору, они ведь ужасны!

Это как в авиации, Дикки. Иногда собираешься в полет, а метеопрогноз предупреждает о надвигающихся грозах, риске об­леденения, дожде, песчаных бурях и скрывающихся в тумане вершинах гор, а также сдвиге ветра*, вихревых потоках и слабом индексе подъемной силы. И вообще, сегодня только последний дурак осмелится взлететь. А ты взлетаешь, и полет проходит прекрасно.

* Атмосферное явление.

Прекрасно?

Выпуск новостей сродни метеопрогнозу. Мы ведь летим не сквозь метеопрогноз, а сквозь реальные погодные условия на мо­мент нашего полета.

Которые неизменно оказываются прекрасными?

Ничуть. Иногда они оказываются еще хуже, чем сам прог­ноз.

И что же ты делаешь?

Я стараюсь сделать все, что от меня зависит, в данный момент времени в данной области неба. Я отвечаю только за бла­гополучный полет только в погодных условиях того кусочка неба, который занимает мой самолет. Я отвечаю за это, так как сам принял эти условия, выбрав время и направление для носа Дэйзи. Как видишь, до сих пор я жив.

А мир? в его глазах зажегся интерес: ему было необхо­димо знать.

Наш мир не шар, Дикки, а большая пирамида. В ее основании находятся самые примитивные жизненные формы, ко­торые только можно представить: ненавидящие, злобные, разру­шающие ради самого разрушения, бесчувственные, ушедшие всего на шаг от сознания настолько жестокого, что оно разрушает само себя еще в момент рождения. Здесь, на нашей пирамидаль­ной третьей планете, предостаточно места для такого сознания.

Что же на вершине пирамиды?

На вершине находится такое чистое сознание, что оно с трудом может различить что-либо кроме света. Существа, живу­щие ради своих любимых, ради высшего порядка, создания иде­альной перспективы, встречающие смерть с любящей улыбкой, какому бы чудовищу ни пришло лишить их жизни ради у доволь­ствия видеть чью-то смерть. Такими существами, наверное, явля­ются киты. Большинство дельфинов. Некоторые из нас, людей.

Посредине находятся все остальные, сказал он.

Ты и я, малыш.

А мы можем изменить мир?

Безусловно, сказал я. Мы можем изменить мир так, как нам этого захочется.

Не наш мир. Мирможем ли мы сделать его лучше?

Лучше для нас с тобой, сказал я, не значит лучше для всех.

Мир лучше войны.

Те, кто находится на вершине пирамиды, скорее всего, сог­ласились бы.

А те, кто на дне...

...любят побоища! Всегда найдется причина для драки. Ес­ли повезет, то она может иметь оправдание: мы сражаемся за Гроб Господен, или ради защиты отечества, очищения расы, рас­ширения империи или доступа к олову и вольфраму. Мы воюем, потому что нам хорошо платят, потому что разрушение возбуж­дает больше, чем созидание, потому что воевать легче, чем зара­батывать на жизнь трудом, потому что воюют все вокруг, потому что этого требует мужская гордость, потому, наконец, что нам нравится убивать.

Ужасно, сказал он.

Не ужасно, сказал я. Это в порядке вещей. Когда на одной планете сосредоточено такое разнообразие мнений, конф­ликтов не избежать. Ты согласен с этим?

Он нахмурился.

— Нет.

В следующий раз выбери планету пооднообразнее.

Что, если следующего раза не будет? сказал он. Что, если ты ошибаешься, говоря о каких-то других жизнях?

Это не имеет значения, сказал я. Мы строим наш личный мир спокойным или бурным в зависимости от того, как именно мы хотим жить. Мы можем создать мир посреди хаоса и разрушение посреди рая. Все зависит от того, куда мы направим свой дух.

Ричард, сказал он, все, что ты говоришь, так субъективно! Разве трудно представить, что могут существовать вещи, которые тебе не подвластны? Что может быть совершенно иная схема например, что жизнь существует сама по себе, независимо от того, что ты думаешь или не думаешь, или что весь наш мирэто эксперимент инопланетян, наблюдающих за нами в микроскоп?

Это тоскливо. Капитан, не управлять самому. Быстро надоедает. Когда меня просто катают, я чувствую свою ненуж­ность, и это меня злит. Не интересно лететь, когда ты не можешь управлять самолетом, тогда уж лучше выйти и пойти пешком. Пока эти инопланетяне достаточно спокойны и хитры, чтобы я не сомневался в том, что именно я хозяин своей маленькой судь­бы, я играю в их игру. Но как только они посмеют потянуть за ниточки, я их обрежу.

Может быть, они тянут за ниточки о-ч-е-н-ь  о-с-т-о-р-о-ж-н-о, сказал он.

Я улыбнулся ему.

До сих пор они себя не выдали. Но если я увижу эти ниточ­ки на своих запястьях, в ту же минуту в ход пойдут ножницы.

Заканчивая документальное живописание катастроф, ком­ментатор пожелал всем счастливого дня и выразил надежду встретиться с нами завтра.

Лесли повернулась ко мне.

Это Дикки, не так ли?

Откуда ты знаешь?

Он беспокоится о будущем.

Она телепат, подумал я.

Ты что, разговаривала с ним?

Нет, ответила она. Если бы его не обеспокоило то, что мы только что увидели, я бы подумала, что ты сходишь с ума.

 

 

 

 

 

 

 

Тридцать три

 

На следующее утро Лесли, что-то напевая, возилась со своим компьютером, когда я остановился у ее дверей. Я постучался.

Это всего лишь я.

Не всего лишь ты, сказала она, подняв голову. Тыэто очень многое! Ты мой любимый!

Чем бы она ни занималась в данный момент, у нее, по-види­мому, все получалось. Если у нее что-то не выходит, она не напе­вает, не поднимает головы, она просто отводит мне лишнюю до­рожку* в своем сознании и продолжает одновременно занимать­ся всем остальным.

* Компьютерный терминобласть для хранения информации.

Сколько ты весишь? спросил я.

Она подняла руки над головой.

Смотри.

Отлично. Просто превосходно. Но, может быть, чуть-чуть меньше, чем нужно, тебе не кажется?

Ты идешь за продуктами,угадала она.

Я вздохнул. Бывало, мне хватало нескольких минут, чтобы ее обработать, причитая, как страшна анорексия, грозящая каждой работающей женщине, или предсказывая близящийся леднико­вый период и сокращение мировых запасов продовольствия. Те­перь Лесли способна раскусить мою самую тонкую игру.

Однако потеряно было не совсем все, так как мне удалось узнать, сколько она весит.

Взять что-нибудь особенное?спросил я в надежде услы­шать: “Да! Торты, кексы и пирожные с заварным кремом”.

Крупу и овощи, сказала она, сама Дисциплина. Нам нужна морковь?

Уже в списке, ответил я.

Накануне того дня, как мы решим вознестись из наших тел, я испеку два лимонных пирога по одному на каждого и пред­ложу съесть их, пока они не остыли, подумал я. Жена откажется, в шоке от моей потери контроля над собой, и я съем их сам.

 

 

Он нашел меня в рисовой секции отдела круп.

Правда ли, что существует философия полета?

Я обернулся, обрадовавшись встрече.

Дикки, да! Чтобы летать, мы должны верить в то, что не можем увидеть, не так ли? И чем больше мы узнаем о принципах аэродинамики, тем свободнее мы себя чувствуем в воздухе, вплоть до ощущения волшебства...

Существует также и философия боулинга*.

* Игра в шары, кегли.

Этот внезапный переход так меня поразил, что я громко пов­торил вслед за ним:

Боулинг?

В пшеничном отделе какая-то женщина подняла голову и взглянула на меня, разговаривающего в полном одиночестве, с большим пакетом коричневого риса в руке.

Я потряс головой и на миг улыбнулся ей: видите ли, я немного эксцентричен.

Дикки не обратил на это внимания.

Должна быть, сказал он.Если существует философия полета, то должна существовать и философия боулинга для тех, кому не нравятся самолеты.

Капитан, сказал я ему тихо, направляя свою тележку в угол с овощами, нет таких людей, которым не нравились бы самолеты. Тем не менее существует и философия боулинга. Каж­дый из нас выбирает свою дорожку, и смысл в том, чтобы очис­тить ее от кеглей наших жизненных испытаний, потом выставить время и начать сначала. Кегли специально сделаны неустой­чивыми, они сбалансированы в расчете на падение. Но они так и будут маячить в конце нашей дорожки, пока мы не решимся предпринять какие-нибудь действия, чтобы убрать их с пути. Семь из десяти это не катастрофа, а у довольствие, шанс проя­вить нашу дисциплину, умение и грацию в вынужденных обсто­ятельствах. И те, кто за этим наблюдают, получают такое же удо­вольствие, как и мы сами.

Садоводство.

Что посеешь, то и пожнешь. Думай, что выращиваешь, так как однажды это станет твоим обедом...

Я был настолько захвачен его внезапным тестом, что проехал мимо шоколадного отдела и даже не посмотрел в ту сторону, заранее готовя в уме метафоры о солнце, сорняках и воде для ответов на его возможные вопросы о философии прыжков с шес­том, вождения гоночных машин, розничной торговли. В том, что большинство из нас называет любовью, подумал я, также кроется поразительная метафора и наилегчайший способ объяснить, по­чему мы выбираем Землю для игр.

Но как все это действует, Ричард?

Он сразу же прикусил язык, ужаснувшись своей ошибке.

Как, по твоему мнению, все это действует?

Вселенная? Я уже рассказал.

Я выбрал сетку яблок с открытого лотка.

Не Вселенная. Посев. Как и почему это происходит. Я по­нимаю, что это не так важно, раз, по-твоему, это все только Образы. Но все же каким образом невидимые идеи превращаются в видимые объекты и события?

Иногда мне хочется, чтобы ты был взрослым, Дикки.

Почему?

Интересно, подумал я, выбирая пучок свеклы. Ни звука неу­довольствия, когда я выразил свое желание видеть его взрослым, хотя это от него не зависело. Был ли я в свое время так же эмоци­онально развит, как этот смышленый мальчуган?

Потому что мне потребовалось бы гораздо меньше слов на объяснение, если бы ты знал квантовую механику. Я свел физику сознания к сотне слов, но тебе потребовалась бы вечность, чтобы проникнуть в их суть. Ты никогда не будешь взрослым, и я никог­да не смогу вручить тебе свой трактат, умещающийся на одной странице.

Любопытство одержало верх.

Представь, что я взрослый, знающий квантовую механику, сказал он. Как бы ты рассказал о работе сознания всего на одной странице? Конечно, я еще слишком мал, чтобы понять, но мне просто интересно было бы послушать. Можешь рассказывать так, как сочтешь необходимым, не делая скидки на мой возраст.

Это вызов, подумал я, он считает, что я блефую. Я покатил тележку с продуктами к кассе.

Сначала я скажу название: Физика Сознания, или Популяр­но о Пространстве-Времени.

Дальше пойдет резюме, сказал он.

Я воззрился на него. Я не знал слова “резюме”, когда учился в школе. Откуда он знает?

Точно, сказал я. А теперь я должен изложить свои мысли красивым шрифтом, как в “American Journal of Particle Science”. Внимательно вслушивайся, и может, тебе удастся по­нять одно-два слова, хоть ты и ребенок.

Он засмеялся.

Хоть я и ребенок.

Я прочистил горло и притормозил тележку возле кассы, раду­ясь минутной задержке в небольшой очереди.

Так ты хочешь услышать все как есть и сразу?

Как если бы я был квантовым механиком, сказал он.

Вместо того чтобы исправлять его стилистическую ошибку, я рассказал ему все, что думал.

 

Мы являемся фокусирующими точками сознания,начал я, с огромной созидательностью. Когда мы всту­паем на автономную голограмметрическую арену, называ­емую нами пространство-время, мы сразу же начинаем в неистовом продолжительном фейерверке продуцировать творческие частицы, имаджоны. Имаджоны не имеют собственного заряда, но легко поляризуемы нашим отношением и силами нашего выбора и желания, образуя обла­ка концептонов, принадлежащих к семейству частиц с очень большой величиной энергии и способных либо при­нимать позитивный или негативный заряд, либо быть нейтральными.

 

Он внимательно слушал, притворяясь, без сомнения, что по­нимает все до последнего слова.

 

К основным типам позитивных концептонов относят­ся: экзайлероны, эксайтоны, рапсодоны и джовионы. К негативным глумоны, торментоны, трибулоны, агононы и мизероны*.

* (Англ.) Частицы с позитивным зарядом: imagons от imagina­tionвоображение, фантазия; conceptons от conceptions (понима­ние); exhilarons от exhilaration (веселье, веселость); excutons от excuse (прощение); rhapsodons от rhapsody (восхищение); jovions от joviality (веселость, общительность).

И частицы с негативным зарядом: gloomons от gloomy (мрачный, темный, хмурый); tormentons от torment (мучение); tribulons от tribulfte (мучить, беспокоить); agonons от agonize (испытывать сильные мучения, агонизировать); miserons от miser (скупой, скряга) и, очевидно, от miserable (жалкий, несчастный).

Бесконечное число концептонов рождается в непрерыв­ном извержении, водопаде продуктивности, изливающем­ся из любого центра персонального сознания. Они образу­ют концептонные облака, которые могут быть как нейт­ральными, так и сильно заряженными жизнерадост­ностью, невесомыми или свинцовыми, в зависимости от природы преобладающих в них частиц.

Каждую наносекунду бесконечное число концептонных облаков образуют критические массы, превращаясь путем квантовых взрывов в высокоэнергетические вероятност­ные волны, излучаемые с тахионной скоростью сквозь вечный резервуар, содержащий в сверхконцентрирован­ном виде различные события. В зависимости от их заряда и природы, эти вероятностные волны кристаллизуют некоторые из этих потенциальных событий в соответствии с ментальной полярностью творящего их сознания на голографическом уровне. Успеваешь, Дикки?

Он кивнул, и я рассмеялся.

Материализованные события превращаются в опыт творящего их сознания, будучи для большей достовернос­ти наделены всеми аспектами физической структуры. Этот автономный процесс фонтан, порождающий все предметы и события в театре пространства-времени.

Правдоподобие имаджонной гипотезы каждый может лег­ко подвергнуть проверке. Эта гипотеза утверждает, что, сконцентрировав наше сознание и мысли на положитель­ном и жизнеутверждающем, мы поляризуем массы поло­жительных концептонов, порождаем доброжелательные вероятностные волны и, таким образом, порождаем полез­ные для нас события, которые в ином случае не произошли бы.

Обратное справедливо для отрицательных и промежуточ­ных событий. Намеренно или по ошибке, произвольно или в соответствии с неким замыслом, мы можем не толь­ко выбирать, но и творить видимые внешние условия, ока­зывающие значительное влияние на наше внутреннее сос­тояние.

Конец.

 

Он подождал, пока я расплатился.

И это все? спросил он.

Что-то не так? спросил я.Я в чем-то заблуждаюсь?

Он улыбнулся, ведь это отец научил нас обоих, как важно правильно произносить это слово*.

* (Англ.) Have I erred in any way?

Откуда мне, ребенку, знать заблуждаешься ты или нет?

Можешь смеяться, если хочешь, сказал я ему. Давай, даже можешь назвать меня полоумным. Но через сотню лет кто-нибудь опубликует эти слова в  “Modern Quantum Theory”, и ни­кому не придет в голову назвать это безумием.

Он встал на подножку тележки и поехал на ней, после того как я ее подтолкнул по направлению к машине.

Если тобой не завладеют глумоны, крикнул он,такое вполне возможно. 

 

 

 

 

 

 

 

Тридцать два

 

Я совершал пробный полет на Дейзи, медленно набирая двад­цать тысяч футов для того, чтобы проверить действие турбонаг­нетателей на высоте. Недавно я заметил, что с высотой в обоих двигателях появляются странные скачки оборотов, и надеялся, что эту неисправность удастся устранить, просто смазав выпуск­ные клапана.

Мир мягко проплывал в двух милях подо мной, медленно опускаясь до четырех; горы, реки и край моря с высотой все боль­ше походили на расплывчатое изображение дома, нарисованное ангелом. Скорость набора высоты у Дейзи выше, чем у многих других легких самолетов, но, глядя вниз, казалось, что она лениво дрейфует по темно-голубому озеру воздуха.

Из всего, что ты знаешь, сказал Дикки, скажи мне то, что, по-твоему, мне необходимо знать больше, чем все остальное, то единственное, что я никогда не забуду.

Я задумался над этим.

Единственное?

Только одно.

Что ты знаешь о шахматах?

Мне они нравятся. Отец научил меня играть, когда мне было семь лет.

Ты любишь своего отца?

Он помрачнел.

— Нет.

До того как он умрет, ты успеешь полюбить его за его любознательность, юмор и стремление прожить жизнь настолько хорошо, насколько это возможно с его набором суровых принципов. А пока люби его за то, что он научил тебя играть в шах­маты.

Это всего лишь игра.

Как и футбол, сказал я, и теннис, и баскетбол, и хоккей, и жизнь.

Он вздохнул.

И это та единственная вещь, которую мне необходимо знать? Я ожидал чего-то... более глубокого, сказал он. Я надеялся, что ты поделишься со мной каким-нибудь секретом. Все ведь говорят, что жизньэто игра.

На шестнадцати тысячах обороты заднего двигателя начали пульсироватьпочти незаметные нарастания и спады, хотя топ­ливная система работала нормально. Я передвинул вперед рычаг шага винта, и двигатель заработал устойчивее.

Ты хочешь услышать секрет? спросил я. Иногда, хоть и очень редко, то, что говорят все вокруг, оказывается истинным. Что, если все вокруг правы, и эта псевдожизнь на этой псевдо-Земле в самом деле игра?

Он повернулся ко мне, озадаченный.

Что же тогда?

Допустим, что наше пребывание здесь это спорт, цель которого научиться делать выбор с как можно более длитель­ными положительными последствиями. Жестокий спорт, Дикки, в котором трудно выиграть. Но если жизнь это игра, что о ней можно сказать?

Он подумал.

Она имеет свои правила?

Да, сказал я. Каковы они?

Нужно быть готовым...

Абсолютно точно. Нужно быть готовым участвовать с нас­троенным сознанием.

Он нахмурился.

Что-что?

Если мы не настроим должным образом свое сознание, Капитан, мы не сможем играть на Земле. Знающему, какова дол­жна быть совершенная жизнь, придется отбросить свое всезнание и довольствоваться только пятью чувствами. Слышать частоты только в полосе от двадцати до двадцати тысяч герц и называть это звук; различать спектр только от инфракрасного до ультрафи­олетового и называть это цвет; принимать линейное направление времени от прошлого к будущему в трехмерном пространстве в двуногом прямостоящем углеродном теле наземной млекопитающей жизненной формы, приспособленной к жизни на планете класса М, вращающейся вокруг звезды класса G. Вот теперь мы готовы к игре.

Ричард...

Это и есть те правила, которым мы следуем, ты и я!

Не знаю, как ты, сказал он,но...

Смотри на это как хочешь, сказал я. Мысленный эксперимент. Что, если бы для тебя не существовало ограниче­ний? Что, если бы ты, наряду с видимым светом, мог различать еще и ультрафиолетовые, инфракрасные и рентгеновские лучи? Имели бы дома, и парки, и люди для тебя такой же вид, как для меня? Видели бы мы одинаково один и тот же пейзаж? Что, если бы твое зрение воспринимало настолько малые величины, что стол казался бы тебе горой, а мухи птицами? Как бы ты жил? Что, если бы ты мог слышать любой звук, любой разговор в ра­диусе трех миль? Как бы ты учился в школе? Что, если бы ты имел тело, отличное от человеческого? Если бы ты помнил бу­дущее до твоего рождения и прошлое, которое еще не произош­ло? Думаешь, мы бы приняли тебя в игру, если бы ты не следовал нашим правилам? Кто бы, по-твоему, стал с тобой играть?

Он склонил голову влево, потом вправо.

О'кей, уступил он, не так впечатленный этими правила­ми, как я сам, но все же разминаясь перед очередным тестом.Игра также обычно имеет какую-то игровую площадку доску, или поле, или корт.

Да! И?

В ней участвуют игроки. Или команды.

Да. Без нас игра не состоится, сказал я. Какие еще правила?

Начало. Середина. Конец.

— Да. И?

Действие, сказал он.

— Да. И?

И все, сказал он.

Ты забыл основное правило,сказал я.Роли. В каждой игре нам отводится какая-то роль, наше обозначение на время игры. Мы становимся спасателем, жертвой, лидером-который-все-знает, исполнителем-без-инициативы, умным, смелым, чест­ным, хитрым, ленивым, беспомощным, живущим-кое-как, дьявольским, беспечным, жалким, серьезным, беззаботным, солью-земли, марионеткой, клоуном, героем... наша роль зависит от каприза судьбы, но в любой момент мы можем ее поменять.

Какова твоя роль? спросил он. В данную минуту.

Я засмеялся.

В данную минуту я играю Довольно-Неплохого-Парня-из-Твоего-Будущего-с-Некоторыми-Доморощенными-Идеями-Полезными-для-Тебя. А твоя?

Я притворяюсь Мальчиком-из-Твоего-Прошлого-Который-Хочет-Знать-Как-Устроен-Мир.

Он очень странно посмотрел на меня, произнося эту фразу, как будто его маска на мгновение спала и он понял, что и я вижу сквозь его роль. Но я был слишком увлечен своей собственной игрой, чтобы на моем лице отразился интерес именно к этому моменту.

Отлично,сказал я.А теперь попробуй на время выйти из игры, но продолжай мне о ней рассказывать.

Он улыбнулся, потом нахмурил брови.

Что ты имеешь в виду?

Я накренил самолет вправо и направил к земле, в трех милях под нами.

Что ты можешь сказать об играх с такой высоты?

Он взглянул вниз.

О! сказал он.Их там множество, и они идут одновре­менно. В разных комнатах, на разных кортах, разных полях, го­родах и странах...

— ...разных планетах, галактиках и вселенных, сказал я.Да! И?

Разных временах! сказал он. Игроки могут играть одну игру за другой.

Глядя отсюда, он наконец понял.

Мы можем играть за разные команды, ради удовольствия или ради денег, с легким противником или с тем, у кого нам никогда не выиграть...

А тебе нравится играть, когда ты заранее знаешь, что не можешь проиграть?

НЕТ! Чем труднее, тем увлекательнее!

Он подумал еще раз.

До тех пор, пока я выигрываю.

Если бы не было риска, если бы ты знал, что не можешь проиграть, если бы ты заранее знал исход игры, смогла бы она тебя увлечь?

Интереснее не знать.

Он резко повернулся ко мне.

Бобби знал исход.

Была ли его жизнь трагедией, раз он умер таким юным?

Он посмотрел в окно, снова вниз.

Да. Я уже никогда не узнаю, кем он мог бы стать. Кем я мог бы стать.

А если представить, что жизнь это игра. Счел бы Бобби свою жизнь трагедией?

Как насчет мысленного эксперимента?

Я улыбнулся.

Ты и Бобби играете в шахматы в прекрасном доме с мно­жеством комнат. В середине игры твой брат начинает понимать, как она закончится, других вариантов нет, тогда он прекращает играть и уходит смотреть дом. Считает ли он происходящее тра­гедией?

Не интересно играть, зная исход, и к тому же он хочет взглянуть на другие комнаты. Для него никакой трагедии нет.

Трагедия для тебя, когда он выходит?

Я не плачу, сказал он, когда кто-то выходит из ком­наты.

Теперь приблизим к себе шахматную доску. Вместо игрока ты сам становишься игрой. Шахматные фигурки именуются Дикки и Бобби и Мама и Отец, и вместо дерева они сделаны из плоти и крови и знают друг друга всю свою жизнь. Вместо клетокдома и школы, улицы и магазины. И вот игра оборачивается так, что фигурка с именем Бобби взята в плен. Он исчезает с доски. Это трагедия?

Да! Он теперь не просто в другой комнате, его нет! Никто не может его заменить, и до конца своей жизни мне придется играть без него.

Таким образом, чем ближе мы к игре, сказал я, чем больше мы в нее вовлечены, тем больше потеря походит на тра­гедию. Но потеря это трагедия только для игроков, Дикки, только тогда, когда мы забываем, что это всего лишь шахматы, когда мы думаем, что на свете существует только наша доска.

Он внимательно смотрел на меня.

Чем больше мы забываем, что это игра, а мы игроки, тем более чувствительны к ней мы становимся. Но жизнь это тот же бейсбол или фехтование как только игра закончена, мы вспоминаем: ох, я же играл потому, что люблю спорт!

Когда я забываю, спросил он, мне нужно только подняться над шахматной доской и взглянуть на нее сверху?

Я кивнул.

Тебя научили этому полеты, сказал он.

Меня научила этому высота. Я взбираюсь сюда и смотрю вниз на множество шахматных досок по всей Земле.

Ты печалишься, когда кто-нибудь умирает?

О них нет, ответил я. И о себе тоже. Горе это погружение в жалость к самому себе. Каждый раз, когда я его переживал, я выходил из него очищенным, но холодным и мок­рым. Я не мог заставить себя понять, что смерть в пространстве-времени не более реальна, чем жизнь в нем, и через какое-то время оставил попытки.

Я вышел на двадцать тысяч футов и передвинул сектора газа назад, к крейсерской скорости. Двигатели среагировали с запаз­дыванием, но это нормально. Выпускные клапаны турбонагнета­телей были полностью закрыты, направляя белый огонь прямо в турбины. За бортом было минус двадцать, и вряд ли огня выхлоп­ных патрубков хватило бы на то, чтобы расплавить серебро.

На таком контрасте, подумал я, мы и летаем.

Большинство людей считают, что скорбь необходима, что горе здоровее морковного сока и лесного воздуха. Я слишком прост, чтобы это понять. Когда мы понимаем смерть, горе стано­вится не более необходимым, чем страх, когда мы понимаем принцип полета. Зачем оплакивать того, кто не умер?

Так принято? спросил он. Предполагается, что нужно горевать, когда люди исчезают.

Почему? спросил я.

Потому что предполагается, что ты должен отбросить раз­мышления и отдаться тому, что видишь, чувствуя себя при этом несчастным! Таковы правила, Ричард! Все так поступают!

Не все, Капитан. В каждом горе должен быть смысл, а пока он есть, к чему нам горевать? Если бы я хотел сказать тебе самое главное о жизни, я бы попросил тебя никогда не забывать, что это всего лишь игра.

В это время задний двигатель опять начал барахлить, при этом одновременно заплясали стрелки тахометра, давления над­дува и топливного давления.

Черт! сказал я, не понимая, в чем дело.

Это просто игра, Ричард.

Чертик, сказал я, смягчаясь.

Я подал ручку вперед, и мы начали снижение.

Скажи мне что-нибудь еще, что мне необходимо знать. Несколько правил на каждый день.

Правил, сказал я.

Мне всегда нравилось, когда несколько слов вмещали огром­ный смысл.

 

Когда вращаешь пропеллер под компрессией, не удивляй­ся, если двигатель заведется.

 

Он повернулся ко мне, вопросительно подняв брови.

Это авиационное правило, сказал я. Принцип Неожи­данных Последствий. Лет через двадцать ты поймешь, насколько он глубок.

 

Каждый настоящий учительэто я сам в маске.

 

Это правда? спросил он.

Ты действительно хотел бы услышать несколько первок­лассных правил?

Да, если можно.

В данный момент я перебираю всю свою жизнь, чтобы бескорыстно передать тебе все, что я заработал в обмен на время. Ты чрезвычайно умен, и если даже ты не поймешь их сейчас, я думаю, что они вернутся к тебе позднее, когда придет время.

Да, сэр, кротко, как подобает изучающему Дзэн.

 

Тот, кто ценит безопасность выше счастья, по этой це­не ее и получает.

 

Когда в лесу падает дерево, звук от его падения разно­сится повсюду; когда существует пространство-время, существует и наблюдающее за ним сознание.

 

Вина это наше стремление изменить прошлое, насто­ящее или будущее в чью-то пользу.

 

Некоторые решения мы переживаем не один, а тысячу раз, вспоминая их до конца жизни.

 

Какое счастье для нас, что мы не можем помнить наши пре­дыдущие жизни, подумал я. Иначе мы просто не смогли бы дви­гаться дальше, парализованные воспоминаниями.

 

Мы не знаем ничего до тех пор, пока не согласится наша интуиция.

 

Задний двигатель вернулся в нормальный режим на шестнад­цати тысячах футов. По-видимому, с этим турбонагнетателем что-то не очень серьезное, просто какая-то небольшая неисправность.

 

Пойми как можно раньше: мы никогда не взрослеем.

 

В момент когда мы видим перед собой человека, мы ви­дим только кадр из его жизни в нищете или роскоши, в печали или радости. Один кадр не может вместить миллионы решений, предшествовавших этому моменту.

 

Спасибо, Ричард, сказал Дикки. Это прекрасные пра­вила. По-моему, мне достаточно.

 

Первый признак потребности в изменении смертель­ная угроза некоему статус-кво.

 

Вынуждающая причина никогда не убедит слепое чув­ство.

 

Жизнь не требует от нас быть последовательными, жестокими, терпеливыми, полезными, злыми, рациональ­ными, беспечными, любящими, безрассудными, открыты­ми, нервными, осторожными, суровыми, расточительны­ми, богатыми, угнетенными, кроткими, пресыщенными, деликатными, смешными, тупыми, здоровыми, жадны­ми, красивыми, ленивыми, ответственными, глупыми, щедрыми, сластолюбивыми, предприимчивыми, умелыми, проницательными, капризными, мудрыми, эгоистичными, добрыми или фанатичными. Жизнь требует от нас жить с последствиями наших решений.

 

Ладно, сказал он. Смотрю, приходится платить за доступ к твоему жизненному опыту. Спасибо. Правил уже пре­достаточно!

 

Альтернативные жизни подобны пейзажам, отражен­ным в оконном стекле... они так же реальны, как наша текущая жизнь, но менее ясно различимы.

 

Если вина лежит не на нас, то мы не можем принять и ответственность за это. Если мы не можем принять ответственность, мы всегда будем оставаться жертвой.

 

Спасибо, Ричард.

 

Наша истинная страна это страна наших ценностей, продолжал я, а наше сознаниеэто голос ее пат­риотизма.

 

У нас нет прав, пока мы их не потребуем.

 

Мы должны уважать наших драконов и поощрять их раз­рушительные стремления и желание нас уничтожить. Высмеивать нас их долг, унижать нас и следить, что­бы мы оставались “как все”,их работа. А когда мы упорно идем своим путем, невзирая на их пламя и ярость, они лишь пожимают плечами, когда мы скрываемся из ви­ду, и возвращаются к своей игре в карты с философским “Что ж, всех не поджаришь...”

 

Когда мы миримся с ситуацией, с которой не должны бы­ли бы мириться, это происходит не потому, что нам не хватает ума. Мы миримся потому, что нам необходим урок, который может дать только эта ситуация, и этот урок для нас дороже свободы.

 

Счастье это награда, которую мы получаем, живя в соответствии с наивысшим известным нам порядком.

 

ДОВОЛЬНО! ИХ СЛИШКОМ МНОГО, РИЧАРД! ХВАТИТ ПРАВИЛ! ЕСЛИ ТЫ ПРОИЗНЕСЕШЬ ЕЩЕ ХОТЬ ОДНО ПРА­ВИЛО, Я ЗАКРИЧУ!

О'кей, сказал я. Но все же будь осторожен в своих молитвах, Дикки, пото...

АААААААААААААААААААААЙЙЙЙЙЙЙЙИИИИИИИИИИ ИИИИИИИИ!!!!!!!!!

 

 

 

 

 

 

 

Тридцать три

 

Пока я мужественно готовил ужин, Лесли сидела у стойки на высоком табурете, зачарованно внимая моему рассказу о Дикки.

С этого момента он просто мой маленький воображаемый приятель, сказал я,и я делюсь с ним всем, что знаю, просто ради удовольствия самому это вспоминать.

Я высыпал на нашу большую сковородку мелко нарезанные овощи.

Ты что, прячешься за словом “воображаемый”? спроси­ла Лесли. Тебе нужна безопасная дистанция? Ты его боишься?

Перед этим она зашла в дом, собираясь переодеть свой садо­вый наряд: белые шорты, футболка и широкополая шляпа. Она успела снять шляпу, но сейчас была настолько охвачена любо­пытством, углубляясь в наши с Дикки отношения, что переодева­ние, по-видимому, было отложено на неопределенный срок.

Боюсь? переспросил я. Может быть, и так.

Я сомневался в этом, но время от времени забавно подвергать сомнению нашу уверенность в чем-либо.

А что он такого может сделать опасного?

Я добавил в смесь на сковороде ананас, проросшую пшеницу, и пять-шесть раз быстро помешал.

Он мог бы заявить, что выдумал тебя, что ты его вооб­ражаемое будущее, потом уйти и оставить тебя наедине со всем тем, что ты не успел ему сказать.

Я поднял голову и взглянул на нее без улыбки, даже забыв потрясти бутылку с соевым соусом, так что, естественно, он и не подумал выливаться.

Он так не поступит. Не сейчас, во всяком случае.

Когда-то его уход ничего бы для меня не значил. Но только не сейчас.

Она оставила этот вопрос и перешла к другому.

Заметил ли он, что готовишь ты, а не я? спросила она.Как он к этому относится?

Я готовлю для своей жены, говорю я ему, но вообще я очень мужественный... даже мои пироги такие крепкие!

Это, конечно, было неправдой. До того, как отказаться от са­хара, я любил печь пироги. Их румяные корочки были нежны, как запеченное облако, но я скромнее самого Господа Бога. Мое бла­городнейшее качество, предмет моей величайшей гордостиполное отсутствие это.

Говорят, что очень важно сильно нагреть пшеницу, потому что тогда она приобретает очень приятный ореховый вкус. В этот раз я нашел еще и полпакета измельченных орехов и бросил их на сковороду.

Лесли знакома с моими необычными принципами так же хо­рошо, как всякий, кто с ними не согласен, но она достаточно терпима, чтобы иногда меня послушать.

Что ты рассказал ему о браке? поинтересовалась она.

Он еще не спрашивал. Думаешь, это его заинтересует?

Он должен знать, что рано или поздно его это тоже ожида­ет. Если он это ты, то он обязательно спросит, сказала она. Что ты ему ответишь?

Я отвечу, что это будет самым счастливым самым тяжелым самым важным долговременным опытом в его жизни.

Я поднес ей попробовать чайную ложечку нашего ужина со сковороды. Хоть он еще не готов, подумал я, вежливость по от­ношению к родной душе никогда не повредит.

Понравилось?

Слишком хрустит, сказала она. Ужасно сухое.

— Мм.

Я поднял сковороду с плиты и, поднеся ее к крану, добавил туда около чашки воды, затем вернул ее на плиту еще минут на десять.

Можно, я тебе помогу? спросила она.

Моя прелесть. Ты же работала в саду. Отдыхай.

Она подошла к шкафу, достала оттуда тарелки и вилки.

Что ты ему скажешь?

Сначала я расскажу ему свой секрет удачного брака, затем сообщу ему факты.

Я нашел соковыжималку и включил ее в сеть, достал из холо­дильника морковь. Она улыбнулась мне.

А ты мудрец! И в чем же твой секрет удачного брака?

Перестань, Вуки, не стоит издеваться. Я обещал рассказать ему все, что знаю.

Я подставил под соковыжималку стакан.

О'кей, сказала она. Ты не мудрец. Так в чем же твой секрет удачного брака?

Я нажал на кнопку и взял первую морковку. Сок получается райский, но наша машина это шумный дьявол за работой.

ПОСТУПАЙ ТАК, КАК СЧИТАЕШЬ ПРАВИЛЬНЫМ,прокричал я, перекрывая скрежет вращающихся ножей.ПУСТЬ ТВОЯ ЖЕНА ТОЖЕ ПОСТУПАЕТ ТАК, КАК СЧИТА­ЕТ ПРАВИЛЬНЫМ. И ЕСЛИ ВЫ НЕ СОГЛАШАЕТЕСЬ ДРУГ С ДРУГОМ, ЭТО НОРМАЛЬНО!

Я НЕ СОГЛАСНА! сказала она. — ПО-ТВОЕМУ, ДЛЯ НАС БУДЕТ НОРМАЛЬНЫМ ОБМАНЫВАТЬ, ЛГАТЬ И ОС­КОРБЛЯТЬ ДРУГ ДРУГА, ЕСЛИ НАМ ПОКАЖЕТСЯ ЭТО “ПРАВИЛЬНЫМ”. ТЕБЕ НУЖНО ДОБАВИТЬ, ЧТО ПРИЧИ­НА, ПО КОТОРОЙ ТВОЙ СЕКРЕТ ДЕЙСТВУЕТ, ЭТО ГО­ДЫ ВЗАИМНОГО ДОВЕРИЯ, ГОДЫ ВЗАИМНОГО ИЗУЧЕ­НИЯ ХАРАКТЕРОВ! Я ЗНАЮ, ЧТО ДЛЯ ТЕБЯ НОРМАЛЬНО ПОСТУПАТЬ ТАК, КАК ТЫ СЧИТАЕШЬ ПРАВИЛЬНЫМ, НО ТОЛЬКО ПОТОМУ, ЧТО ТВОЕ И МОЕ ЧУВСТВА ПРАВИЛЬ­НОГО ПОЧТИ НЕ ОТЛИЧАЮТСЯ.

Наша соковыжималка работает так же быстро, как и шумит. Наполнился второй стакан, и я ее выключил.

Разве ты не согласен? спросила она во внезапно насту­пившей тишине.

— Нет.

Я потягивал свой морковный сок.

Для нас всегда нормально поступать так, как мы считаем правильным. Без исключений.

Ее рассмешило мое упрямство, и я сам не смог удержаться от слабой улыбки.

Помог тебе твой секрет спасти первый брак?

Я покачал головой.

Было слишком поздно. Когда семейная жизнь начинает убивать в тебе человека, пора положить ей конец. У нас были настолько разные натуры, что быть теми, кем каждый из нас хо­тел быть, вместе было невозможно. Мы не просто перестали лю­бить друг друга, но даже не могли находиться в одной комнате. А с этим уже ничего нельзя поделать.

Я помню время, когда и мы с тобой не могли находиться в одной комнате, поддразнила она.

Она сняла крышку со сковороды, снова пробуя ужин своей ложкой.

Думаешь, нам стоит это заканчивать?

Ты ведь голодна, не так ли? спросил я. Она кивнула с широко раскрытыми глазами.

Такое острое...

Еще минутку, сказал я ей, выключая огонь раньше вре­мени. Ты была другой, Вуки. В те дни, даже когда я выходил из себя, я не мог забыть, как ты прекрасна. Были моменты, когда я выходил из дома, в отчаянии оттого, что ты не можешь понять, кто я, о чем я думаю или что я чувствую. Сидя за рулем в машине, я орал: “Боже, как Ты можешь требовать от меня, чтобы я жил с этой Лесли Пэрриш? Это же невозможно! Это невыполнимо!” И даже в те моменты ты оставалась для меня такой чертовски ум­ной и до боли прекрасной. Развод был неизбежен, но я все равно тебя любил. Разве не странно?

Я перенес сковороду на стол и разделил волшебное блюдо на двоих.

О, Риччи, развод не был неизбежен, сказала она. Это было просто мыслью отчаяния.

Отстаивать выводы, сделанные в прошлом, подумал я, не сви­детельствует о мудрости. И даже если это не так, я все равно бы не стал. Сейчас уже не важно, был ли развод неизбежен или нет.

Если мы, стремясь жить в соответствии с наивысшим извест­ным нам порядком, вынуждены расстаться с женой или мужем, мы расстаемся с несчастливым браком, взамен получая самих себя. Но если брак соединяет людей, которые уже обрели себя, что за прекрасное приключение начинается с бурями, урагана­ми и всем-всем!

Как только я перестал ожидать от тебя полного понима­ния, сказал я, как только я понял, что для нас в порядке вещей иметь различные идеи, приходить к различным выводам и поступать так, как каждый из нас считает нужным, в конце тупи­ка вдруг открылась дорога. Меня больше не стесняли твои прин­ципы, тебя больше не стесняли мои отличия.

Верно,сказала она.И спасибо за ужин. Очень вкусно.

Надеюсь, получилось не очень острым?

Сейчас уже лучше.

Она отпила морковный сок.

Дикки может и не спросить о браке.

Он спросит, сказал я. Он спросит, как я думаю, зачем мы здесь? А я отвечу ему, что мы здесь для того, чтобы проявлять любовь в миллионах приготовленных для нас испытаний но­вый миллион после каждого пройденного и новый миллион пос­ле каждого проваленного. И больше всего испытаний нас ждет в каждую минуту, каждый день и каждый год совместной жизни с другим человеком.

Как мило, сказала она. Не знала, что ты придаешь браку такое значение.

Важен не брак, сказал я, а любовь.

Рада это слышать. Я считаю тебя замечательным, но иног­да мне все же кажется, что ты самый неспособный к любви мужчина. Я никогда не встречала человека мужчину или жен­щину, который мог бы вести себя так же холодно и равнодуш­но, как иногда ведешь себя ты. Когда ты чувствуешь угрозу, ты превращаешься в льдинку с шипами.

Я пожал плечами.

А что мне остается? Я же не говорю, что я прохожу все испытания, я говорю только, что знаю об их существовании. Тер­пение, и когда-нибудь в другой жизни я стану таким же прекрас­ным человеком, каких и сейчас уже много. В данный момент я счастлив быть самим собой. Подозрительным, закованным в бро­ню и обороняющимся...

Нет, ты не такой плохой, сказала она оживленно. Ты уже долго не был подозрительным.

Я напрашиваюсь на комплименты! сказал я. Что, даже совсем чуть-чуть?

Передай Дикки, что я считаю тебя не самым худшим муж­чиной в мире.

Когда ты злишься, ты думаешь иначе.

Нет. Ничего подобного, сказала она. Что еще ты собираешься рассказать ему о браке?

Разница между браком и церемонией, сказал я. Я ска­жу ему, что бракэто не двое людей, бегущих через мост среди риса и лент, а подлинный мост, построенный усилиями двоих людей в течение всей их жизни.

Она отложила вилку.

Риччи, это прекрасно.

Мне надо было говорить с тобой, а не с Дикки, сказал я.

Говори с нами обоими, сказала она.Если это сделает тебя счастливее, я буду жить рядом со счастливым человеком.

Я бы сказал ему и это. Жены и мужья не в силах сделать друг друга счастливыми или несчастливыми. Это только в нашей личной власти.

С одной стороны, это так, но, если ты утверждаешь, что наши поступки не оказывают влияния на другого, я с тобой абсо­лютно не согласна.

Влияние,сказал я, это наше испытание друг для дру­га. Ты можешь решить для себя быть счастливой независимо от того, что делаю я, и тогда, возможно, я буду радоваться, видя тебя счастливой, потому что мне нравится видеть тебя такой. Но это я делаю себя счастливым, а не ты.

Она покачала головой и терпеливо улыбнулась мне.

Довольно странный взгляд на вещи.

Она считала это странной деталью моей логики, мешающей мне принимать в дар ее любовь. Я чувствовал себя носорогом, выбравшимся на тонкий лед, тем не менее решил все выяснить до конца.

Если ты плохо себя чувствуешь,сказал я,но решаешь сделать меня счастливым, приготовив мне обед или согласив­шись куда-нибудь со мной пойти, ты думаешь, я буду счастлив, зная, что тебе плохо?

Я бы не подала и виду, что мне плохо, и думала бы, что ты будешь счастлив.

Но тогда ты превратилась бы в мученицу. Ты сделала бы меня счастливым, жертвуя собой, обманывая меня и притворяясь счастливой ради меня. Если бы это сработало, я бы чувствовал себя счастливым не потому, что ты действительно была счастли­ва, а потому, что я бы тебе поверил. Счастливым меня делаешь не ты и не твои поступки, а моя вера. А моя вера зависит только от меня и ни от кого другого.

Это звучит так холодно, сказала она. Если все на самом деле так, почему я должна стараться сделать тебе при­ятное?

Когда ты этого не хочешь, не надо и стараться! Помнишь, как ты проводила по восемнадцать часов в сутки в офисе, когда мы были завалены работой?

Завалены были мы, но всю работу приходилось делать мне одной? спросила она сладким голосом.Да, я помню.

А помнишь, как я был благодарен тебе за это?

Конечно. Ты сидел там с хмурым лицом, обиженный и недовольный, как будто это тебя работа вымотала до смерти.

Помнишь, сколько это длилось?

Годы.

И потому, что ты работала за меня, наши отношения были такими прекрасными?

Кажется, я вспоминаю, что к концу этого периода я тебя не могла выносить! Я работала от зари до полуночи, а ты иногда весело заявлял, что собираешься немного полетать, потому что устал от работы в офисе. Тебе повезло, что я тебя вообще не убила!

Чем больше времени мы проводим за ненавистным нам де­лом, подумал я, тем меньше радости в нашем браке.

Но в конце концов у тебя лопнуло терпение, сказал я.Ты сказала: к черту эту работу, к черту проклятого эгоиста Ричар­да Баха, я хочу снова жить своей жизнью. Мне плевать на него, теперь я буду заботиться только о себе и получать от жизни удовольствие.

Я так и поступила, сказала она с озорным блеском в глазах.

И что же произошло?

Она засмеялась.

Чем счастливее я становилась, тем больше тебе это нрави­лось!

Вот! Слышала, что ты сказала? Ты решила стать счастли­вой сама!

Да.

Но вместе с тобой и я стал счастливее, сказал я,несмотря на то, что ты уже не пыталась Сделать Меня Счаст­ливым.

Это точно.

Я три раза ударил по столу палец вместо аукционного мо­лотка.

Думаю, что ты пытался сделать меня счастливее, сказа­ла она, говоря мне, что не стоит так напрягаться в офисе.

Конечно. Назад к дням, когда я пытался решить твои проб­лемы за тебя.

Пытаться меня остановить тогда было глупо, сказала она. Это сегодня я могу оставить работу и развлекаться, пото­му что сейчас у нас другая жизнь. Работа, которую мы сегодня выполняем, уже не представляет для нас вопрос жизни или смер­ти. Мы можем ее делать, а можем и не делать как захотим. В те дни работа была серьезным делом вытащить тебя из пута­ницы финансовых и правовых проблем, которых, если ты помнишь, у тебя было немало, когда мы познакомились. И без моего труда ты не оказался бы в таком удобном положении сегодня. В лучшем случае, тебе пришлось бы покинуть страну, а что случи­лось бы с тобой в худшем, мне и подумать страшно. Поэтому, при таких высоких ставках, я выбрала работать изо всех сил. Если ты тогда хотел сделать меня счастливой, ты мог бы взяться за работу вместе со мной!

Как ты не понимаешь? Я не хотел! Для меня та работа не имела значения! Мне было бы наплевать, если бы она вообще не была закончена! В те несколько раз, когда я пытался тебе помочь, я был несчастен и обижен; от этого все стало только хуже.

Поэтому, конечно, я решила почти всю твою работу сде­лать сама, сказала она, чем доверить ее какому-то колючему враждебному троллю, который под видом “помощи” старается все запутать, потому что он, видите ли, чувствует себя оби­женным.

Не конечно. У тебя были и другие варианты. Но, хоть я и пытался Сделать Тебя Счастливой, у меня это не получилось, потому что я не был счастлив сам.

Ты прав. У меня были другие варианты. Мне надо было позволить твоим проблемам добраться до тебя. Тогда бы ты по­лучил урок, который вместо тебя пришлось получить мне, нес­мотря на то что я его уже знала. А мой другой урок был таким: в будущем, если ты еще раз все запутаешь, я не собираюсь лишать тебя ни одного твоего урока. Но, в действительности, ты совсем не пытался сделать счастливой меня, ты пытался сделать счаст­ливым только себя так же, как и сейчас.

Ого, подумал я. Разговор за ужином начинает превращаться в бурю?

Разница между тогда и сейчас, сказала она,в том, что наши жизни изменились, и в сегодняшнем спокойствии и ком­форте каждый из нас имеет шанс на счастье.

Я мгновение помолчал, обдумывая ответ. Мы прожили те го­ды вместе, но наши убеждения были такими различными, что сейчас в памяти у каждого из нас свое прошлое.

Это для Дикки, спросила она, голубые, как море, глаза смотрят в мои, или только для нас? Собираешься ли ты расска­зать ему о наших ссорах?

Может, и нет. Может быть, мне стоит ему сказать, что в совершенном браке ссор нет. Совершенство это когда двое людей смотрят друг на друга и говорят: “Мы знали все заранее. Никаких ссор, никаких испытаний, никто из нас за полвека не изменился и не узнал ничего нового”.

Эта картинка заставила ее улыбнуться.

Смертельная скука,сказала она.Избегай трудностей, и ты никогда не научишься их преодолевать.

Он должен узнать все. Мои рассказы о браке будут и мне напоминанием; Дикки же сможет взять из них то, что ему необ­ходимо, а остальное отбросить. Я скажу ему главное из того, что мне удалось понять: никогда не предполагай, что твоя жена умеет читать мысли и понимает, кто ты, о чем ты думаешь и что чувс­твуешь. Такое предположение неизбежно ведет к болезненному разочарованию. Иногда она действительно может понимать и знать, но не жди от нее, что она будет понимать тебя лучше, чем ты ее. Будь счастливым, делая то, что тебе хочется. Если твое счастье вызывает в ней злобу, или если ты злишься, когда видишь ее счастливой, тогда у вас не брак, а эксперимент, который с самого начала был обречен на провал.

Звучит так, будто брак ничем не лучше прыжка с обрыва. Ты это хочешь ему внушить?

Я скажу ему, что брак не похож ни на что другое в нашей жизни. Родные души, сведенные вместе чудесным притяжением, встретившие друг друга благодаря невероятному совпадению и вместе противостоящие всем проблемам. Очаровательные проб­лемы и прекрасные испытания год за годом, но стоит утратить романтику, и утратишь силу, необходимую, чтобы преодолеть тяжелые времена и научиться любить. Утратив романтику, ты провалишь экзамен на любовь. После этого остальные экзамены не имеют значения.

А как насчет детей?

В этом вопросе я не компетентен, сказал я. Что еще?

Что значит “В этом вопросе я некомпетентен, что еще”? У тебя ведь есть дети, и тебе, конечно, есть что сказать! Что ты ему скажешь?

Мое слабое место, подумал я. В том, что касается детей от меня столько же пользы, как от наковальни в яслях.

Я скажу ему, что чувство внутреннего пути приходит не только к взрослым. Что единственное руководство, которое мы даем детям, наш собственный пример как высшего, наиболее развитого человеческого существа в соответствии с нашими взглядами. Дети могут понять, а могут и не понять. Они могут полюбить нас за наш выбор, а могут и проклясть землю, по кото­рой мы ступали. Но дети являются нашей собственностью и под­контрольны нам не больше, чем мы являлись собственностью наших родителей и были им подконтрольны.

Ты действительно чувствовал себя айсбергом, говоря это, спросила Лесли, или мне только показалось, что это прозвучало на сорок градусов ниже нуля?

Разве это не правильно?

Это может быть правильным до некоторой степени,смягчилась она. Безусловно, наши дети не являются нашей собственностью, но я чувствую, что здесь чего-то не хватает. Мо­жет быть, немного мягкости?

Ну, конечно, ему я скажу все это гораздо мягче!

Она безнадежно покачала головой и продолжила.

У брака есть еще один секрет.

Какой?

У меня свой секрет, подумал я, почему бы ей не иметь свой?

Когда смотришь на нас, сказала она, или на любую другую счастливую пару, понимаешь, что на самом деле мы лю­бим только один или два раза в жизни. Любовь это сокровище. Вот мой секрет.

 

 

 

 

 

 

 

Тридцать четыре

 

Когда ужин был закончен и тарелки убраны со стола, я забро­сил в машину параплан и поехал к горе. Движение происходило и в моем сознании: я искал своего маленького друга.

Холм, на вершине которого он сидел, был тем же, что и в прошлый раз, но теперь на его склонах зеленели молодые дерев­ца, а луг простирался до самого зеленого горизонта.

Он обернулся ко мне в то же мгновение, как я его увидел.

Расскажи мне о браке.

Конечно. А почему ты спрашиваешь?

Я никогда не верил, что со мной это произойдет, но ведь теперь я это знаю. Я неподготовлен.

Я с трудом с держал улыбку.

Это не страшно.

Он нетерпеливо нахмурился.

Что мне необходимо знать?

Только одно слово, сказал я. Запомни только одно слово, и все будет в порядке. Слово “различие”. Ты отличаешься от всех остальных людей в мире, в том числе и от женщины, которая станет твоей женой.

Уверен, что ты сообщаешь мне нечто простое, потому что думаешь, что это просто, но на самом деле это может обернуться совсем не таким.

Простое не всегда очевидно, Капитан. “Мы разные”это открытие, к которому приходят немногие браки, истина, которая многим неглупым людям открывается только через много лет после того, как уляжется пыль развода.

Разные, но равные?

Вовсе нет, ответил я. Брак не спор о равенстве. Лесли лучше меня разбирается в музыке, например. Мне никогда не достичь того, что она знала уже в двенадцать лет, не говоря уже о том, что она успела узнать с тех пор. Я могу потратить на музыку остаток своей жизни, но никогда не узнаю ее так, как знает Лесли, и не научусь играть так же хорошо, как она. С другой стороны, она вряд ли когда-нибудь научится управлять самоле­том лучше меня. Она начала на двадцать лет позже и не сможет меня догнать.

Во всем остальном тоже неравенство?

Во всем. Я не так организован, как она, а она не так терпе­лива, как я. Она способна страстно отстаивать свою позицию, я же только сторонний наблюдатель. Я эгоист, что в моем понимании значит “человек, поступающий в соответствии с его личными долговременными интересами”, она же ненавидит эгоизм, что в ее понимании значит “немедленное самопожертвова­ние невзирая на последствия”. Иногда она ждет от меня подоб­ных жертв и очень удивляется, когда получает отказ.

Таким образом, вы разные, сказал он. Наверное, как и любые муж и жена?

И почти все они об этом забывают. Когда я забываю и жду от Лесли эгоизма, а она от меня организованности, каждый из нас предполагает, что качества, приписываемые другому, в нем так же развиты, как и в нас самих. Это неправильно. Брак не состязание, где каждый должен проявить максимум своих воз­можностей, а сотрудничество, построенное на наших различиях.

Но, могу поспорить, иногда эти различия способны вывес­ти вас из себя, сказал он.

Нет. Выйти из себя можно, забывая об этих различиях. Когда я предполагаю, что Лесли это я сам в другом теле, что ее принципы и ценности в точности совпадают с моими и что в каждый момент времени она знает все мои мысли, это напомина­ет спуск в бочке по огромному водопаду. Я продолжаю предпо­лагать, а уже в следующую минуту удивляюсь: почему это я вдруг оказался внизу и что это за обручи и доски болтаются у меня на шее, когда я, насквозь промокший, словно старая мочалка, пробираюсь между камнями? Я чувствую себя виноватым, во всем, пока я не повернусь лицом к тому, что мы разные, и отпущу это.

Он заинтересованно прищурился:

Виноватым? Но почему?

Вспомни свои правила, сказал я. Вина это наше стремление изменить прошлое, настоящее или будущее в чью-то пользу. Вина для бракачто айсберг для “Титаника”. Наткнись на нее в темноте, и пойдешь ко дну.

Его голос погрустнел.

А я-то надеялся, что женщина, на которой я женюсь, будет немножко похожей на меня.

Нет! Надеюсь, нет, Дикки! Мы с Лесли похожи только в двух вещах: мы оба считаем, что в нашем браке есть некоторые безусловные ценности и приоритеты. Мы также соглашаемся в том, что сейчас мы влюблены друг в друга гораздо сильнее, чем были, когда только встретились. Во всем остальном, в большей или меньшей степени, мы различны.

Это его не убедило.

Я не уверен, что путешествия по водопадам смогут сделать мою любовь к кому-либо сильнее.

Но ведь в бочку меня закатала не Лесли, Кэп, а я сам! Я думал, что знаю ее, а сейчас, глядя назад... Как я мог быть таким болваном? У нее тоже было относительно меня несколько лож­ных предположений, но все равно, какое это удовольствиепройти такой длинный путь с человеком, которого любишь! Пос­ле стольких лет рядом с ней даже семейные бури доставляют удовольствие, когда они позади. Иногда ночью, когда я обнимаю ее, у меня возникает чувство, что мы познакомились совсем не­давно и только-только перешли на “ты”!

Трудно представить, сказал он.

Думаю, это невозможно представить, Дикки. Это нужно прожить. Желаю тебе терпения и опыта.

Я оставил его в тишине обдумывать это. Только позже я вдруг понял, что забыл сообщить ему свой секрет удачного брака.

 

 

 

 

 

 

 

Тридцать пять

 

Каждая вещь определяется нашим сознанием. Самолеты стано­вятся живыми существами, если мы в это верим. Когда я мою Дейзи, полирую ее и забочусь о каждом ее скрипе, прежде чем он превратится в крик, я знаю, что однажды придет день, когда она сможет вернуть мне мою заботу, поднявшись в воздух или сев, если будет необходимо, в условиях, которые покажутся неверо­ятными. За сорок лет, проведенные в воздухе, такое со мной уже случилось однажды, и я не уверен, что мне не понадобится ее расположение вновь.

Так что мне не казалось странным лежать в то утро на бетон­ном полу нашего ангара, вытирая следы от выхлопа и пленку масла, накопившиеся за три часа полета на алюминиевом брюхе Дейзи.

Каждую ночь, когда мы засыпаем, в нашем сознании совер­шается перемена, подумал я, слегка смачивая тряпку в бензине, но она также совершается и в течение дня, когда мы делаем одно, а думаем о другом. Мы засыпаем и просыпаемся, одни сны сменяют другие сотню раз в день, и никто не рассматривает это как смену состояний.

Все, что я мог видеть, были джинсы от колен и ниже, однако ноги были обуты в старомодные теннисные туфли, поэтому я понял, кому они принадлежат.

Правда ли, что все в твоей ответственности? спросил Дикки. Все в твоей жизни? Ты несешь всю тяжесть?

Все, ответил я, радуясь тому, что он меня нашел. Не существует такого понятия, как массы, существуем только мыпростые отдельные индивиды, строящие свои простые отдельные жизни в соответствии с нашими простыми отдельными же­ланиями. Это не так тяжело, Дикки. Нести ответственность за все просто забава, и мы индивиды делаем довольно бойкий бизнес, помогая друг другу.

Он уселся на пол, скрестив ноги, и стал наблюдать, как я ра­ботаю.

Например?

Например, бакалейщик облегчает нам поиск пищи. Созда­тель фильмов развлекает нас разными историями, плотник кроет крышу над нашими головами, авиастроитель выпускает на рынок прекрасную Дейзи.

А если бы Дейзи не существовала, ты бы построил ее сам?

Если бы мне пришлось строить самолет, то он, наверное, получился бы меньше, чем Дейзи. Что-то сверхлегкое, вроде мотодельтаплана.

Я приложил тряпку к банке с полирующим составом. Даже немного его хватит, чтобы удалить с Дейзи самые трудные пятна.

Ты отвечал бы за добывание пищи, даже если бы не оста­лось ни одного магазина?

Кто бы еще это за меня делал?

И ты бы сам убивал коров?

Полируя, я заметил трещину в фибергласе, которая начина­лась следом от удара возле антенны дальномера. Ничего страш­ного, но я отметил про себя, что надо будет высверлить фонарь по контуру трещины и стянуть ее.

Лесли и я больше не едим коров, Дикки. И мы не стали бы их убивать. Мы решили, что, если мы не соглашаемся с отдель­ными этапами этого процесса, то не можем согласиться и с его результатом.

Он подумал.

Вы не носите кожу?

Я никогда больше не куплю еще одно кожаное пальто, а также, возможно, еще один кожаный ремень, но я мог бы купить еще одни кожаные туфли, если бы у меня не было выбора. Даже тогда я мог бы дойти до кассы с туфлями в коробке, и все-таки не решиться их купить. Смена принципов медленный процесс, и мы узнаем, что они изменились, только когда ранее привычные и правильные для нас вещи больше такими не кажутся.

Он кивнул, ожидая этого.

Все индивидуально.

Да.

Ты отвечаешь за свое образование? спросил он.

Я сам выбирал, какое образование мне хотелось бы полу­чить.

Твои развлечения?

Продолжай, сказал я.

Твой воздух, твою воду, твою работу...

...мои путешествия, мое поведение, мое общение, мое здо­ровье, мою защиту, мои цели, мою философию и религию, мои успехи и неудачи, мой брак, мое счастье, мою жизнь и смерть. Я в ответе перед собой за каждую свою мысль, каждое произнесен­ное мной слово и каждое движение. Нравится мне это или нет, но это так, поэтому много лет назад я решил принять, что мне это нравится.

Куда он ведет своими вопросами, подумал я. Это что, испы­тание?

Я натирал воском уже отполированную поверхность: осто­рожно вокруг турбулизаторов, торчащих, словно частокол из ножей, более живо вокруг радиоантенн, и размашисто на остальных участках. Любопытство это или тест, я решил, что ему необходимо знать.

То есть все в мире образов ты делаешь для себя сам,сказал он. Ты сам построил целую цивилизацию?

Да, ответил я. Хочешь узнать как?

Он засмеялся.

Ты бы свалился оттуда, если бы я сказал, что не хочу.

Мне все равно, солгал я. Ну хорошо, свалился бы.

Расскажи. Как ты сам построил целую свою цивилизацию?

Ты и я выбрали рождение в этой иллюзии пространства и времени, Дикки, и вскоре оказались у ворот сознания, оценивая и выбирая, решая, принимать или не принимать те или иные идеи, мнения или вещи, предлагаемые нашим временем. Чтение да, побег-из-дома нет, игрушки да, доверять родителям да, верить в милитаристскую пропаганду да, авиамодели да, командные виды спорта нет, пунктуальность да, мороженое да, морковь нет, работа по дому да, курение нет, пьянство нет, эгоизм да, наркотики нет, вежливостьда, самодовольство и самоуверенность да, охота нет, ору­жие нет, банды нет, девушки да, дух школы нет, колледж нет, армия да, политика нет, на-службе-у-других нет, брак да, дети да, армия нет, развод да, новый брак да, морковь да... Каждый из нас создает свой точный и уникальный цифровой портрет, где “да” и “нет” пред­ставлены крошечными точками. Чем решительнее мы, тем точ­нее наш портрет.

Все, что находится в мире моего сознания единственном существующем для меня мире, попадает туда только с моего согласия. То, что мне не нравится, я могу изменить. Никакого хныканья, никаких жалоб, что я, мол, страдаю, потому что кто-то меня подвел. За все отвечаю только я.

А что ты делаешь, когда люди тебя все-таки подводят?

Я их убиваю, сказал я, и двигаюсь дальше.

Он нервно засмеялся.

Ты ведь шутишь, не так ли?

Мы не можем ни убивать, ни создавать жизнь, сказал я.Помни, Жизнь Есть.

Я закончил с брюхом Дейзи, выполз из-под нее и пошел за стремянкой для вертикальных стабилизаторов, расположенных в девяти футах от земли.

В мире образов,спросил он осторожно, приходилось ли тебе убивать?

Да. Я убивал мух, я убивал москитов, я убивал муравьев и, грустно говорить, пауков тоже. Я убивал рыбу, когда мне было приблизительно столько же, сколько тебе сейчас. Все они не­уничтожимые проявления жизни, но я искренне верил, что уби­ваю их, и эта вера по сей день иногда отягощает мою душу, пока я не напоминаю себе истинное положение вещей.

Убивал ли ты человеческие существа в этом мире обра­зов? спросил он, тщательно подбирая слова.

Нет, Дикки, не убивал.

Только благодаря великолепным совпадениям во времени, подумал я. Попади я чуть раньше в ВВС, и мне пришлось бы убивать людей в Корее. Не подай я в отставку и чуть позже я бы убивал во Вьетнаме.

А тебя когда-нибудь убивали?

Никогда. Я существовал до начала времени и буду сущес­твовать после его конца.

Он явно разошелся, раздражаясь.

Хорошо, в мире образов когда-нибудь образ тебя как огра­ниченной...

Ох уж, этот мир! сказал я. Да, меня убивали тысячу миллионов триллионов раз, бесконечное число раз.

Дикки взобрался по лестнице на горизонтальный стабилиза­тор, прошел по нему футов на пять от киля и сел лицом ко мне, скрестив ноги и подавшись вперед от любопытства. Никакому другому ребенку не удалось бы сюда пробраться без моего кудах­танья о теннисных туфлях, царапающих краску, нагрузке на ста­билизатор и опасности падения с пяти футов на бетонный пол. Но Дикки мог сидеть там, где захочет. Вот в чем прелесть бесплот­ных, подумал я, и странно, что мы не приглашаем их чаще.

Это перевоплощения, сказал он. Ты веришь в пере­воплощения?

Я распылил жидкий воск по верхней половине киля и протер его.

Нет. Перевоплощение означает упорядоченную последо­вательность жизней на этой планете, правильно? Но в этом есть некоторая ограниченность так, слегка тесновато в плечах.

Что вам больше подходит?

Бесконечное число жизнеобразов, пожалуйста, некоторые с телом, некоторые без; некоторые на планетах, некоторыенет; все они одновременны, потому что не существует такого понятия, как время, и ни один из них не реален, потому что существует только одна Жизнь.

Он нахмурился.

Почему бесконечное-число-жизнеобразов, а не просто пе­ревоплощение?

Когда-то давно, вспомнил я, это было моим любимым вопро­сом: “Почему именно так, а не иначе?” Многих взрослых это выводило из себя, но мне необходимо было знать.

Первое не более реально, чем второе, сказал я ему.Пока мы не осознаем, что Жизнь Есть, мы просто не верим ни в перевоплощения, ни в бесконечное-число-жизнеобразов, ни в рай-и-ад, ни в все-вокруг-темнеет, мы живем этими системами... они представляют для нас истину, пока мы даем им власть.

Тогда мне непонятно: почему бы тебе просто не признать, что Жизнь Есть, и прекратить играть во все эти игры?

Мне нравятся игры! Если кто-то сомневается, что мы жи­вем ради развлечения, предложи ему или ей подробный отчет об их будущем, где будет расписано каждое событие, каждый исход на годы вперед. Много ты успеешь рассказать, прежде чем тебя остановят? Неинтересно знать, что случится дальше. Я получаю удовольствие от шахмат, даже зная, что это игра. Мне нравится пространство-время, хоть оно и нереально.

На помощь! сказал он. Если все нереально, почему ты выбираешь бесконечное число жизней, а не перевоплощение или превращение-в-ангела?

Почему шахматы, а не шашки? спросил я. В них больше игровых комбинаций! Если все мои жизнеобразы сущес­твуют одновременно, должна быть возможность их пересечения. Должна быть возможность найти Ричарда, который выбрал Ки­тай в настоящем, которое я называю “семь тысяч лет назад”, или того Ричарда, который в 1954 стал судостроителем, а не летчи­ком, или проксимида, выбравшего жизнь на космическом флоте Центавра 4 в настоящем миллиарде лет отсюда. Если сущест­вует только Настоящее, то должен существовать и способ всем нам встретиться. Что знают они такого, чего не знаю я?

Любопытное выражение на его лице, скрытая усмешка.

Ну и как, получается?

Только что-то неясное моментами сказал я.

— Гм.

Он снова улыбнулся этой странной улыбкой, как если бы не я, а он был здесь учителем. Мне нужно было тогда спросить его, чему он так улыбался, но я пропустил это, не обратив особого внимания и отнеся его улыбки к саркастическим.

Но доказательство и не требуется, сказал я, спускаясь, чтобы переставить стремянку к переднему краю левого стабили­затора. Жизнь не ограничивает нашу свободу верить в грани­цы. Пока мы продолжаем наш роман с формой, я предпочитаю, чтобы мы поднимались от одной ограничивающей веры к другой, взращивая время нашей жизни на пути, где мы перерастаем огра­ничения игры, независимо от цвета, независимо от формы, кото­рую они принимают, находя радость в новых игрушках.

Игрушки? В бесконечном будущем?переспросил он.Я уже было подумал, что обгоняю твою мысль. Я думал, ты со­бираешься мне сказать, что следующая жизнь будет необуслов­ленной любовью.

Нет. Безусловная любовь не вписывается ни в пространс­тво-время, ни в шахматы, футбол или хоккей. Течение игры оп­ределяют правила, необусловленная же любовь не признает ни­каких правил.

Приведи какое-нибудь правило.

Сейчас...

Я закончил левый стабилизатор, спустился и перенес стре­мянку к правому, взобрался и начал распылять воск по его повер­хности.

Самосохранение правило. В тот момент, когда мы пе­рестаем беспокоиться о своей жизни, когда мы сдвигаем наши ценности за пределы пространства-времени, мы внезапно обрета­ем способность любить безусловно.

На самом деле?

Попробуй, сказал я.

Я отполировал переднюю кромку стабилизатора.

— Как?

Вертикальные стабилизаторы сверкали посреди ангара, слов­но две скульптуры из слоновой кости. Я перешел к горизонталь­ному.

Представь себе, что ты духовно развитая личность, ли­дер, проповедующий непротивление злу насилием, и ты поклялся освободить свою страну от тирана. Ты пообещал ему организо­вывать гигантские демонстрации протеста в столице до тех пор, пока он не отречется.

Я так и пообещал? Может, я и развит духовно, сказал Дикки, но не шибко умен.

Я улыбнулся. Мой отец так говорил: “не шибко умен”.

Тебя предупредили, сказал я. Люди тирана идут за тобой, они собираются тебя убить. Ты напуган?

Да! сказал Дикки. Где мне укрыться?

Нигде. Ты развит духовно, помни. Поэтому сейчас же, сию минуту, отбрось самосохранение, правила, тревогу за свою жизнь. Это мир образов, а у тебя есть твой настоящий дом, более знакомый-и-любимый, чем Земля, и ты будешь рад туда вернуться.

Я полировал Дейзи, пока он сидел на стабилизаторе, предс­тавляя все это с закрытыми глазами.

О'кей, сказал он.Я отбросил тревогу. Мне больше ничего не нужно. Я больше ни в чем не нуждаюсь на Земле. Я готов отправиться домой.

Вот к твоим дверям подходят убийцы. Ты боишься?

Нет, ответил он, представляя. Они не убийцы, они мои друзья. Мы актеры в пьесе. Мы выбираем роли и игра­ем их.

Они достают мечи. Ты боишься их?

Я их люблю, сказал он.

Вот, сказал я. Теперь ты знаешь, на что похожа бе­зусловная любовь. Не нужно быть святым, каждый на это спосо­бен; отбрось пространство-время, и будет уже неважно, убьют они тебя или нет.

Через минуту Дикки открыл глаза и передвинулся к концу стабилизатора, чтобы я мог отполировать участок, на котором он сидел.

Интересно. Справедливо ли обратное? Чем больше я забо­чусь о самосохранении, тем меньше я способен на безусловную любовь.

Можем выяснить.

О'кей.

 Он закрыл глаза в ожидании.

Представь себе, что тымирный и скромный фермер,сказал я. У тебя есть три вещи, которые тебе дороже всего на свете: твоя семья, твоя земля и твои нарциссовые поля. Ты и твоя жена растите детей и нарциссы в той же долине, которую возде­лывали твои родители. Ты родился на этой земле и здесь же собираешься умереть.

Ого, сказал он. Что-то должно произойти.

Ага. Скотоводы, Дикки. Им нужна твоя ферма, чтобы про­ложить прямую дорогу к железнодорожной ветке, а ты отказался ее продать. Они угрожали тебе, но ты стоял на своем. Теперь они перешли от угроз к действиям: сегодня в полдень они собираются захватить твою ферму силой. Отдай свою землю и оставь умирать свои цветы, либо умрешь сам.

Ничего себе, сказал он, представляя.

Ты напуган?

Да.

Уже почти полдень, Дикки. Он уже едут, дюжина воору­женных мужчин верхом на лошадях, в облаке пыли, стреляя из револьверов, гоня стадо лонгхорнов на твои зеленые поля. Испы­тываешь ли ты к ним безусловную любовь?

НЕТ! сказал он.

Вот видишь...

Я собрал всех соседей, сказал он. У каждого из нас многозарядное ружье; вдоль ограды я закопал динамит. Только ступите на мои цветы, вы, крутые парни, как получите такой пи­нок, что побежите обратно еще быстрее, чем пришли сюда! Только посмейте нас тронуть, и это будет последнее, что вы сделаете в вашей жизни!

Ты понял идею, сказал я, улыбаясь его воинственнос­ти. Видишь, как это отличается от безусловной...

Не останавливай меня, сказал он. Дай мне взорвать их к чертям!

Я рассмеялся.

Дикки, это всего лишь мысленный эксперимент, а не резня!

Он открыл глаза.

Боом... сердито произнес он. Никто не отберет мою землю!

Я усмехнулся, пересадил его на верх фюзеляжа и, передвинув стремянку, начал полировать правое крыло Дейзи.

Значит, безусловной Любовь становится только тогда,произнес он наконец, когда ее перестают заботить наши игры.

Наши игры и наши цели, сказал я. Ни самосохране­ние, ни справедливость, ни мораль, ни совершенствование, ни образование, ни прогресс. Она любит нас такими, каковы мы есть, а не какими мы хотим казаться. Поэтому, наверное, смерть такой шок. В ней наиболее сильно проявляется контраст меж­ду ролью и реальностью. Те, кому удалось вернуться буквально с того света, говорят, что эта любовь обрушивается, словно молот.

И она одинакова для скотоводов и для фермеров, разводя­щих цветы?

Для убийц и жертв, кротких и чудовищ. Одинаковая для всех. Абсолютная. Всеобъемлющая. Безусловная. Любовь.

Дикки лег на фюзеляж, прижавшись щекой к холодному ме­таллу и наблюдая, как я работаю.

Все эти вещи, которые ты мне рассказываешь, откуда ты их узнал?

Я надеялся, что ты это знаешь, сказал я. Сколько я себя помню, для меня всегда было важно: “Как устроена Вселен­ная? Когда она появилась”?

Я ожидал, что он что-нибудь мне сообщит, но если он и знал, в чем кроются истоки этого любопытства, то не собирался гово­рить.

Откуда ты знаешь, что твои ответы правильны? спро­сил он.

Я этого и не знаю. Но каждый вопрос создает внутреннюю напряженность, которая потрескивает во мне, пока не находится ответ. Когда вопрос соприкасается с ответом, он заземляется на интуицию, происходит голубая вспышка, и напряженность ухо­дит. Она не сообщает, “правильно” или “неправильно”, а просто: “ответ получен”.

Ого, подумал я в наступившей тишине, вмятина на передней кромке... мы, должно быть, попали в сгусток воздуха во время последнего полета.

Приведи пример, попросил он.

Я медленно полировал крыло, вспоминая.

Когда я кочевал по стране, начал я,торгуя на пастби­щах Среднего Запада полетами на старом Флите, некоторое вре­мя я ощущал вину. Честно ли было с моей стороны жить подоб­ным образом, летя за ветром и зарабатывая этим на жизнь, когда другие люди вынуждены трудиться с девяти и до пяти? Но ведь не каждый может вести кочевую жизнь, думал я.

Это и было твоим вопросом? сказал он.

Это было той самой напряженностью, гудевшей во мне много недель: все не могут быть кочевниками. Почему же я не живу как другие? Справедливо ли, что я имею такие привилегии?

Он не видел эту картину: смешной, раздражительный, покры­тый маслом авиатор, ночующий под крылом своего самолета, зарабатывающий долларовую бумажку с полета и мучающийся оттого, что он самый счастливый парень в мире.

Каков же был твой ответ? спросил он, торжественный, как сова.

Я думал об этом ночами, готовя лепешки на костре. Кочев­ник чрезвычайно романтическая профессия, думал я, но тако­вы и профессии юриста, актера. Если бы все были актерами, то в “Желтых Страницах”* остался бы только один разделА, акте­ры. Ни летных инструкторов, ни адвокатов, ни полиции, ни вра­чей, ни магазинов, ни строительных компаний, ни киностудий, ни продюсеров. Одни актеры. И наконец я понял. Все не могут быть кочевниками. Все не могут быть юристами, или актерами, или малярами. Все не могут заниматься чем-то одним!

* Телефонный справочник.

Это и был ответ?

В моем сознании, Дикки, произошел взрыв и всплеск, как будто огромный кит поднялся с большой глубины на поверх­ность:

Все не могут заниматься тем, чем хотят, но кто-угодно мо­жет**.

** Здесь игра слов:Everybody can't do any one thing, but anybody can!

О, сказал он, тоже пораженный этим всплеском.

С того момента я перестал думать, что нечестно с моей стороны быть тем, кем я хочу быть.

Я продолжал полировать крыло в тишине. Он обдумывал эту идею.

А я могу стать тем, кем захочу? спросил он. Даже если это не будешь ты?

Особенно если это не буду я, сказал я ему. Я думаю об этом время от времени, но мое место уже занято. Все места уже заняты, Капитан, кроме твоего.

 

 

 

 

 

 

 

Тридцать шесть

 

Шепот в темноте.

Ты ведь не будешь учить его эгоизму, правда?

На часах горело 3:20. Откуда Лесли узнала, что я не сплю? Откуда олень знает о том, что в его лесу бесшумно упал лист? Она услышала, как изменилось мое дыхание.

Я не учу его ничему, прошептал я в ответ. Я говорю ему то, что считаю истинным, а он должен сам выбрать то, что ему нужно.

Почему ты шепчешь? спросила она.

Я не хочу тебя разбудить.

Ты уже разбудил, прошептала она. Твое дыхание изменилось минуту назад. Ты думаешь о Дикки.

Лесли, сказал я, проверяя ее. Что я делаю сейчас?

Она прислушалась в темноте.

Ты моргаешь глазами.

НИКТО НЕ В СОСТОЯНИИ УГАДАТЬ В ТЕМНОТЕ, ЧТО КТО-ТО ДРУГОЙ МОРГАЕТ!

Молчание. Потом шепот.

Хочешь, чтобы я извинялась за свой хороший слух?

Я вздохнул.

Короткий вызывающий шепот.

Я не собираюсь этого делать.

А что я делаю сейчас?

Не знаю.

Я улыбаюсь.

Она повернулась ко мне и обвила себя моей рукой в темноте.

О чем ты подумал, что это тебя разбудило?

Ты будешь смеяться.

Не буду. Честное слово.

Я думал о добре и зле.

О, Риччи! Ты просыпаешься в три часа ночи, думая о добре и зле?

Ты все-таки смеешься? спросил я.

Она смягчилась.

Я просто спросила.

Да.

О чем ты думал? спросила она.

О том, что я впервые понял... их не существует.

Не существует добра и зла?

— Нет.

Что же тогда?

Существуют счастье и несчастье.

Счастье это добро, а несчастье зло?

Абсолютно субъективно. Это все только в нашей голове.

Тогда что значит быть счастливым или быть несчастным?

Что это значит для тебя? спросил я.

Счастье это радость! Огромное удовольствие! Нес­частьеэто депрессия, безнадежность, отчаяние.

Мне следовало бы знать. Я было предположил, что ее слова будут и моими: счастье это ощущение благополучия, нес­частьеего отсутствия. Но моя жена всегда была более пылкой, чем я. Я сказал ей свое определение.

Думаешь, только чувства благополучия достаточно?спросила она.

Мне нужно определение, в котором не было бы пятидеся­тифутовой пропасти между вершиной счастья и дном несчастья. Как бы ты назвала то, что находится между ними?

Я бы назвала это “Все хорошо”.

У меня нет такого чувства, сказал я. У меня есть чув­ство благополучия.

О'кей, сказала она. Что дальше?

Помоги мне найти любую ситуацию, в которой Добро не совпадает в сердце со словами “делает меня счастливым”. Или ситуацию, в которой Зло не совпадает со словами “делает меня несчастным”.

Любовь это добро, сказала она.

Любовь делает меня счастливым, ответил я.

Терроризм это зло.

Милая, ты способна на большее. Терроризм делает меня несчастным.

Добро, когда мы с тобой занимаемся любовью, сказала она, прижимаясь ко мне в темноте своим теплым телом.

Это делает нас счастливыми, сказал я, отчаянно цепля­ясь за интеллект.

Она отстранилась.

Риччи, к чему ты ведешь?

Как бы я на это ни смотрел, выходит, что мораль опреде­ляем мы сами.

Конечно, сказала она. И это тебя разбудило?

Разве ты не понимаешь, Вуки? Добро и зло не то, что нам внушили родители, церковь, государство или кто-нибудь еще! Каждый из нас сам решает, что ему считать добром, а чтозлом. Автоматически выбирая, что он хочет делать!

Ого, сказала она. Пожалуйста, никогда не пиши об этом в своих книгах.

Я только размышляю. И странно, что я никак не могу это обойти.

Пожалуйста...

Вот, к примеру,сказал я, в Книге Бытия о сотворении мира сказано так: И увидел Бог, что это хорошо.

Ты хочешь сказать, это значит, что Бог был счастлив?

Конечно!

Ты же не веришь в Бога, тем более в такого, который спо­собен видеть, сказала она, или в котором чувства больше, чем в арифметике. Как же твой Бог может быть счастлив?

Автор Бытия, глупец, не посоветовался со мной, прежде чем взяться за перо. В его книге Бог полон чувств радуется и печалится, сердится, интригует и мстит. Добро и зло не были абсолютами, они были мерой счастья Бога. Он писал эту историю и думал: “Если мне кажется, что от этого Бог был бы счастлив, я назову это "добром"”.

Меня раздражала темнота.

Мне необходимы примеры ситуаций, в которых люди ис­пользуют слова “добро” и “зло”, но сейчас темно и я не могу их искать.

Это хорошо.

Это делает тебя счастливой? спросил я.

Конечно. Иначе бы ты уже был на ногах, включая свет, компьютер, доставая книги и болтая без умолку, и нам пришлось бы не спать всю ночь.

То есть ты счастлива, что сейчас темно, и я, по всей веро­ятности, не смогу беспокоить тебя своими разглагольствования­ми о добре и зле всю ночь. Для тебя это действительно “хорошо”.

Только не вздумай написать об этом, сказала она.Иначе каждый экстремист... нет, каждый “нормальный” человек в стране, бодрствующий допоздна, будет занят пропусканием твоих книг через измельчитель.

Лесли, в этом нет ничего, кроме любопытства. Осознание того, что мораль дело сугубо личное, вовсе не превращает ее в нечто противоположное; мы не становимся маньяком-убийцей в ту же секунду, как осознаем, что можем им стать, если захотим. Мы рассудительны, добры, вежливы, любим друг друга, рискуем своей жизнью, чтобы выручить кого-то из беды, потому что нам нравится быть такими, а не потому, что мы боимся вызвать Божий гнев или отцовское неодобрение. Мы в ответе за наш ха­рактер, а не Бог или родители.

Она была непреклонна.

Пожалуйста, не надо. Если ты напишешь, что добро это то, что делает нас счастливыми, что получится? “Ричард Бах пи­шет, что добро это то, что делает нас счастливыми. Я люблю красть поезда, значит, кража поездов это добро. Как можно преследовать меня за то, что я совершил добро, притащив домой локомотив компании в сумке для завтраков? Как-никак, а этоидея Ричарда Баха”. И ты будешь сидеть на скамье подсудимых рядом с каждым счастливым железнодорожным вором...

Тогда я вынужден буду свидетельствовать в суде,сказал я. Ваша честь, прежде чем перейти к обвинению, примите во внимание последствия. Допустим, нам доставит огромное удо­вольствие смыться с чужой дизельной турбиной, то есть на мо­мент совершения такой поступок будет казаться нам добром. Но, на самом деле, добром для нас он будет только в том случае, когда его последствия тоже доставят нам удовольствие, иначе нам следует отказаться от подобной выходки.

Она вздохнула, храня невысказанными нетерпеливые воп­росы.

Прошу снисхождения, Ваша честь, сказал я. Каждое действие имеет вероятные, возможные и непредвиденные пос­ледствия. Когда все эти последствия совпадают с интересами длительного благополучия лица, совершающего данное дейс­твие, тогда добро проистекает как из самого действия, так и из каждого его последствия в отдельности. “Вероятно, меня не пой­мают”не тоже самое, что “То, что я сейчас собираюсь сде­лать, принесет мне ощущение благополучия на всю мою жизнь”.

Ваша честь, я заявляю, что, если уж подсудимый имеет нес­частье находиться здесь, в зале суда, то в действительности он не действовал в соответствии со своими интересами, пряча этот локомотив в свою сумку для завтраков, поэтому сейчас он, по определению, обвиняется также в глупости, раз его кражу уда­лось раскрыть!

Изобретательно, сказала Лесли. Но как быть с тем, что добро определяется на основе всеобщего соглашения, что добро это то, что большинство людей на протяжении многих веков находили положительным и жизнеутверждающим? И по­думал ли ты о том, что провести остаток жизни в суде, изобретая подобные аргументы, может не совпасть с твоими собственными интересами и, следовательно, быть Злом? Может, оставим это и будем наконец спать?

Если большинство людей считают добром убивать пау­ков, сказал я, значит, мы творим зло, отпуская их? Мы что, должны жить в соответствии с мнением большинства?

Ты прекрасно понимаешь, о чем я.

Прочитай в словаре, сказал я. Каждое слово в опре­делении какого-либо качества обтекаемо. Добрый это пра­вильный, это нравственный, это приличный, это справедливый, это добрый. Но в примерах совсем другое дело: в каждом используется сочетание “делает меня счастливым”! Принести сло­варь?